стали все те совершенно бесчисленные адские котлы.
Именно в них главная ударная сила Красной армии очень даже быстро вот превратилась в обезжиренный куриный бульон.
Причем в роли общипанных курей куда раньше сельских кур оказались наши бравые воины кадровой армии.
А народное ополчение, затем пришедшее им на смену, было гораздо слабее, значительно разношерстнее и зачастую вооружено чем попало.
И вся эта слащавая эпопея «ни метра советской земли» вскоре так явно и обернулась для наших солдат пленом, а для врага — существенными трофеями.
И главное — всего этого могло бы никак так никогда и не быть.
Однако визгливо-бравые неучи с партбилетами в кармане были до чего еще самозабвенно зациклены на яростном отстаивании еще изначально обреченных и безнадежно недолговечных рубежей обороны.
Ведь никакой лихой храбрости не хватит, чтобы отстоять то, что не подкреплено сзади весьма надежным тылом.
А про беспрестанные встречные бои и говорить тут никак не хочется: солдат тогда посылали не навстречу противнику, а прямо в лапы лютой и неминуемой смерти.
А между тем отходить по важным тактическим причинам — вовсе не значит беспорядочно драпать без всякой оглядки.
Организованный отход сохраняет относительную боеспособность войск, их моральный дух и возможность твердого управления частями — еще не разодранными в клочья, не рассеянными и не полностью до конца совсем так деморализованными.
Более того, организованное отступление вызывает у солдат не разложение, а горькое чувство вины и желание при первой возможности вернуться назад.
Полное же окружение, наоборот, выматывает душу и тело даже самым смелым и отважным.
Но большевистская партия мыслила обо всем этом совершенно иначе:
«Вот пусть этот морально слабый враг сначала попробует нас обойти, а там мы еще вот посмотрим, что именно нам тогда предпринять».
Именно так, вальяжно и самоуверенно, рассуждали многие безумно удалые комиссары, яростно оседлав своего любимого конька.
Зато потом, когда подлый фриц почти беспрепятственно крушил наспех выдвинутую вперед линию обороны, без всякого промедления начиналась дикая паника.
И все это тогда на деле сопровождалось истеричной, срамной и совершенно неуместной на войне спешкой.
172
И, разумеется, куда только лучше было бы, если бы все — это происходило весьма ведь организованно, а не спонтанно и вовсе так явно же впопыхах.
И именно в чем-либо подобном и заключались бы самый подлинный здравый смысл и всецело насущная военная необходимость.
На суровой войне точно вот никак не до амбиций.
Их следовало бы оставить для шумных парадов, блистательных смотров и, быть может, для одного только самого крайнего, экстренного случая.
Если же и вправду возникала более чем прямая и исключительно острая необходимость в самом так незамедлительном отступлении, то ее следовало принимать с трезвой головой, внимательно учитывая суровые требования всей ныне сложившейся обстановки.
И разве что именно затем и начинать же действовать — безотлагательно, решительно и со всею исключительно так строгою принципиальностью сугубо военного времени.
Кроме того, у любого воинского подразделения должны были быть ясные и вполне четкие планы именно на такой уж собственно случай.
Еще раз точно о том повторимся: отступление — это вовсе никакая не трусость.
Трусостью было нечто другое, а именно поспешное бегство в глубокий тыл тех, кто, тупо уставившись в топографическую карту, хотел всею силой своего серого невежества, враз и с песней, одолеть иссиня-черную смертоносную вражью силищу.
Для таких людей главным постулатом борьбы была не военная мысль, а всепоглощающая сплоченность масс, вставших на защиту монолита СССР и его псевдонародной, пролетарской власти «от сохи».
Правда, сам великий народ в их бесподобно скудном понимании почти так полностью совпадал со всею той довольно многочисленной коммунистической партией.
А значит, и защищать любой ценой следовало прежде так всего ее наилучшие кадры.
Вот эти-то вечно находившиеся под градусом горе-вояки и желали, словно байковым одеялом, укрыться от лютого врага чужими солдатскими жизнями.
Конечно, не все они были там на одно лицо.
Но тон тогда задавали именно те самые гражданские неучи с партбилетами в оттопыренном кармане.
И это как раз они все подготовили слишком так совсем односторонне.
Так что в 1941 году, похоже, никто из них вполне всерьез и не думал на деле защищать границы своей великой отчизны.
Планов возможной обороны у них, по существу, просто никак тогда явно уж совсем не имелось.
173
А между тем подробного рода планы все-таки некогда явно вот были.
Но касались они вовсе не доблестной обороны родных рубежей, а, напротив, весьма уж значительного расширения этих и без того необъятных рубежей.
Причем, скорее всего, в конечном замысле большевиков дальнейшее существование каких-либо границ на всем земном шаре вообще вот никак далее не предусматривалось.
Ну а пока вот шли и шли самые тщательные приготовления именно к данному более чем строго до чего еще только заранее обозначенному исходу.
И именно поэтому войска, прибывавшие на новую границу, не рыли глубоких траншей, не возводили новых полос препятствий, а, напротив, разбирали и демонтировали старые укрепления, некогда возведенные задолго до этого еще на той старой границе.
То есть в то самое время делалось нечто совершенно противоположное всякому здравому смыслу — если бы, конечно, советский режим действительно пекся о мире и грядущем благополучии своих граждан не на словах, а на самом-то деле.
Однако сталинский СССР вовсе никак не стремился как следует подготовиться к серьезной обороне своих до чего ведь и впрямь совсем необъятных же рубежей.
Причем провокацией вражеской агрессии такие оборонительные меры могут назвать разве что те, кто совсем так не понимает той самой до чего еще простейшей вещи: слабость, как правило, провоцирует куда сильнее, чем открытая сила.
Так бывает не только с простыми хулиганами, но и со всеми теми прожженными в интригах политическими авантюристами.
Наращивание же обороны само по себе никак не является провокацией.
Настоящей провокацией может стать совсем другое — тайное сосредоточение войск как можно ближе к государственной границе.
Или, может быть, ласковое миролюбие действительно способно навеки сокрушить коварные планы и растопить лед в сердце нищего духом тирана, пылающем холодным огнем чудовищного честолюбия?
174
Да и вообще, может быть, любое насилие вполне еще следует молча стерпеть, подставив вторую щеку после того, как тебя с размаху и уже не впервой огрели по первой?
И все это лишь для того, чтобы, не дай Бог, не спровоцировать хулигана на еще более серьезные действия?
Однако всякий человек, хоть сколько-нибудь знающий реальные законы жизни, прекрасно понимает: пассивность зачастую не смиряет злобу, а только лишь сильнее ее растравляет.
Ну а если кремлевские заправилы сталинской поры этого не понимали, тогда что?
Ну так при данном раскладе все вышеизложенное попросту никак не оставляет уж никакого места для хоть сколько-нибудь серьезных сомнений.
Явно уж тогда само еще собой выходит, Советским Союзом целых семьдесят лет правили люди, серые умом и духом.
А следовательно, они попросту никак не были способны даже и на самые элементарно взвешенные логические умозаключения.
И это то первое, что вообще только разом приходит автору на ум, если, конечно, вспомнить, как страны Западной и Восточной Европы падали к ногам Гитлера — словно бы те еще спелые яблоки и груши.
А раз уж все было именно так, то и вывод тут попросту совершенно ясен: линию обороны следовало как можно скорее укреплять, а не разрушать.
И если ради этого ничего не делалось, это еще что вот, собственно, значит?
Что уж совсем тупые увальни в древнем Кремле почти на целый век весело и деловито разом так окопались у власти?
Да, может быть, коли бы дело ограничилось разве что этим, жизнь народов СССР и впрямь оказалась бы куда только на редкость легче и чище.
Потому что при таком раскладе отъявленный негодяй Джугашвили, вполне возможно, свалился бы со своего пролетарского трона, даже вот и не успев, до чего привольно на нем рассевшись, докурить свою первую трубку.
175
Однако коли нам со всею той весьма внезапно нахлынувшей горечью и вправду вполне доведется вернуться ко всем тем совершенно уж объективным историческим реалиям, то вот поневоле тогда ведь придется признать и нечто другое.
Что тут ни говори, а Советским Союзом правили деловые и очень даже умные люди, прекрасно разбиравшиеся во всех хитросплетениях политических интриг.
Именно умение всегда держать нос по ветру и было их главным великим талантом.
Хотя при всем том следует весьма объективно признать: первичные деятели революции действительно желали своей стране всего того исключительно светлого и наилучшего.
Да только, беда так беда, были они совсем безнадежно же ограничены весьма узкими пределами своего демонически близорукого невежественного скудоумия.
А вдобавок — безнадежно так идиотской внутренней политикой, основанной на сколь до конца откровенно ложных доктринах злосчастного марксизма.
В те дикие времена само зеркало реальной действительности было вкривь и вкось вовсе так совсем искорежено праздными догмами совершенно вот безжизненно «верного» государственного обустройства.
176
И именно этакая беспримерно вездесущая коммунистическая идеология, с которой большевики были считай так разве что вынуждены до чего еще безнадежно считаться, и создавала те непомерные трудности, с которыми до чего хорошо знакомо нынешнее старшее поколение.
Причем да порою большевикам и впрямь приходилось туго, когда они, таща тяжелейшую лямку своего нелегкого правления, бессильно пытались вытащить страну из до чего только вязкой трясины глубочайшего экономического застоя.
Их даже можно было пожалуй так еще пожалеть, если бы не великие страдания безлико подвластного им, куда и впрямь только значительно поболее разнесчастного народа.
Ведь вся эта до чего несусветная, аморфная и дурацкая идеологическая тягомотина явно так не давала большевистским шавкам ни малейшей возможности поставить во всех нужных местах светлые головы, действительно достойные своего образования.
А такие славные интеллектуалы, дружно взявшись за дело, еще явно могли бы сходу так разом поднять экономику хотя бы на тот действительно более-менее приемлемый жизненный уровень, который и должен быть вполне естественным для всякого развитого государства.
177
Правда, тогда довольно ведь быстро произошло и нечто так явно вовсе другое: от самого кормила власти сколь незамедлительно бы отлучили всех тех безграмотных тупиц, которые бессмысленно и осоловело возле него столь еще плотно засели.
И это как раз-таки они и смотрели на чудовищные реалии своего века тем самым сколь еще откровенно ничего невидящим взглядом маринованного судака.
Хотя нет, порою они были очень даже умны — но умны лишь как та еще волчья стая, коллективным умом серых хищников, старательно высматривающих добычу.
А для разумного и не злокозненного управления
