ведь речь в тот момент шла никак не о чем-нибудь совсем второстепенном, а о самой же сонной артерии всей Красной армии — о Волге.
Однако Сталин, этот «великий гений», как всегда, отпраздновал труса.
И его панический возглас:
«Все к Волге! Прикрыть Волгу!» чуть было не сыграл похоронный марш по всей дальнейшей российской истории.
Так оно и было, потому что именно он один тогда решал буквально так все и вся.
Он был единственно главным в самых суровых вопросах судьбы необъятной страны — и с точки зрения собственного окружения, и с точки зрения всей окаянной системы власти в СССР.
Причем, в особенности явно это вполне же полноправно проявлялось именно в те наиболее решительные и судьбоносные моменты. Но во время той войны таким моментам, попросту казалось, совсем так не было и не будет конца.
И все же для этакой власти никогда ведь попросту не было ничего удобнее, чем переложить всю полноту ответственности на тот до чего и впрямь безвременно безгласный простой народ.
Однако коли вполне уж всерьез заговорить о чьей-либо до чего еще совсем неизгладимой вине за просчеты беспутного начала войны, то становится совершенно так полностью ясно: во всех стратегических провалах — от первых катастроф и до самого далекого окончания Второй мировой — была виновата прежде всего командно-административная система.
Именно она вовсе ведь попросту уж никогда не терпела каких-либо серьезных возражений против своего единственно верного и безапелляционного мнения.
А главным, самым же напыщенным самомнением этой системы как раз вот журчали и бухали слова усатого «гения всех времен и народов» — человека-клопа, до безумия перепугавшегося за собственную шкуру.
165
То есть за все те до чего неисчислимые бедствия чудовищного военного лихолетья ответственность несла прежде всего проклятая советская власть.
А народ, как всегда, был «виновен» лишь в одном — в своем величайшем героизме.
И не впервые в русской истории именно этот героизм и должен был всецело искупать собой тупость, лежебокость, нерадивость и головотяпство высших эшелонов власти.
К тому же с первого дня войны стало очевидно: дипломатический корпус с поставленной перед ним задачей мирного урегулирования никак не справился.
И если уж говорить о чьей-либо общей неготовности ко вполне успешным военным действиям, то речь тут должна идти не о народе, а о сущем провале усилий государства.
Именно в этом и заключается вина той сравнительно малой кучки людей, которая явно никак не сумела предотвратить невероятно трагическое развитие всех тех дальнейших событий.
Кроме того, весьма своевременное оповещение войск о той лишь пока надвигающейся до чего еще грозной военной опасности и приведение их во вполне надлежащую боевую готовность — это прямая обязанность руководителей страны.
И уж точно никак не зона ответственности простого народа, который, подобно пионеру, будто бы и впрямь еще должен был в одно только мгновение оказаться готовым буквально так именно ко всему.
166
Да и вообще, коли та отчаянно самодурски правящая коммунистическая партия Советского Союза никак не была готова к иному, куда более неприглядному сценарию развития событий, то это уже вина не народа, а самой власти.
Никто ведь вовремя и загодя — говоря на ее же дремотно-могучем языке — не оповестил СССР о том, что туповатый фраер может вдруг безо всяких излишних церемоний достать из-за пазухи длинный нож.
И приставить этот нож к горлу бандита, совершенно при этом ошалевшего от подобного нового и совершенно так неожиданного для него расклада.
Ведь бандит держал свой длинный пистолет довольно же расслабленно и был вполне до конца уверен, что все у него будет разве что только на мази.
Но фраер резким и почти неприметным движением выбил у него оружие из рук — и тут же невозмутимо начал шарить по оттопыренным карманам самого вора.
А ведь в реальной жизни, при определенных обстоятельствах, нечто подобное действительно может еще вот на деле случиться.
Причем сама необходимость подобного рода крайне низкопробных, на первый взгляд, сравнений имеет под собой вполне реальную историческую подоплеку.
И Сталин, и Гитлер преступно взобрались на такие высочайшие троны, которые прежде и не снились даже властителям самых темных веков.
При этом оба они в своем изначальном прошлом никак не принадлежали ни к одной из подлинных элит высшего общества.
167
Причем им обоим до чего безудержно захотелось одной и той же весьма полновесной власти над всем этим миром.
И победил в этой чудовищной схватке именно тот, кто сумел выжать из своего народа куда побольше пота и крови на той до чего же беспощадной войне за их полубезумные величайшие ничтожества.
Сталин и Гитлер были антиподами.
Но их политическая природа, при всей своей явной полярности, во многом была почти так на деле идентичной.
Ни один из них не доверял другому ни на грош.
Иное — лишь бурные фантазии тех, кому вполне так хочется видеть исторические процессы через пенсне околонаучного, до чего скрупулезно же выхолощенного бреда.
Да и вообще подобные псевдоисторические тенденции существуют разве что ради одной той крайне незамысловатой «правды» — правды, обслуживающей принципиально дешевые политические мотивы.
И, кстати, устойчивый стереотип о том, что будто бы Гитлер весьма вероломно и чуть ли не из-за угла напал на сколь как всегда невероятно доверчивого товарища Сталина, не имеет под собой абсолютно никакой вполне серьезной нравственной и политической основы.
Сам факт нападения, разумеется, был.
Но сказка о простодушно обманутом Сталине — это уж тот самый на редкость заплесневелый домысел тех официальных лиц, которые и по сей день заинтересованы в бессмертно живучей, безоговорочно наглой кривде.
168
Причем разум говорит, что настоящую правду следует же искать под диким слоем исторической грязи и пыли.
То есть на самом вот деле великие губители народов только и делали, что беспрестанно играли в географические карты, и каждый до чего злонамеренно при этом старался обжулить партнера.
И Сталину это почти вот тогда удалось.
Просчитался он, пожалуй, лишь в том одном: слишком уж поздно он осознал, что не весь западный мир состоит из жадных лохов, узко глядящих на происходящее сквозь призму собственных эгоистичных амбиций.
И потому в адовом пламени его черной, величественно черствой души разом так и сгорела самая затаенная его мечта — мечта о скором общемировом господстве диктатуры пролетариата.
Он уже никак не мог далее вполне всерьез возлагать надежды на то сладострастно ожидаемое им грядущее торжество, когда весь мир, наконец, окажется под железной пятой его красной химеры.
И все это отнюдь не басни в стиле дедушки Крылова и не повторение якобы отъявленно подлой лжи «предателя» Виктора Резуна.
Резун не перебежал к врагам во время войны.
Он сбежал от социализма — а тот, надо сказать, и есть один из самых страшных врагов человечества, независимо от того, интернациональный он или национальный.
Что же касается Герцена с его «Колоколом», звеневшим неизвестно уже по кому и во имя чего, то вот он, пожалуй, куда только весьма вот поболее заслуживал бы того самого звания «грызуна».
Но вернемся к той еще загодя заданной теме.
Если на деле существовала вполне реальная опасность войны, грозной тенью неотвратимо надвигавшейся на страну, то должны были быть хоть как-то предприняты какие-нибудь весьма действенные превентивные меры.
Вместо этого высокие договаривающиеся стороны слишком так доверительно подписали некий чисто бумажный, а потому во многом так совершенно липовый договор.
Приговор ему был вынесен считай так еще задолго так заранее чем он был подписан.
Одна из сторон вскоре неизбежно бы его нарушила — во имя чисто собственных, единоличных и совершенно шкурных интересов.
169
И здесь и впрямь еще надо безо всяких обиняков до чего ведь строго заметить: если бы кто-то в Стране Советов действительно от всей уж души опасался, что на него, не ровен час, завтра до рассвета внезапно нападут, он явно не стал бы защищаться от подобного варварства одними только теми давно просроченными филькиными грамотами.
За мирное время, прошедшее между двумя мировыми войнами, в СССР было построено великое множество самых так разных и поистине величественных оборонительных сооружений.
Вот только что с ними случилось перед самой войной — об этом у нас еще пойдет разговор во всем том дальнейшем.
Уважаемые читатели, следите за грядущими событиями.
170
Ну а весьма своевременно возвращаясь непосредственно к теме пакта Молотова — Риббентропа, сразу так необходимо отметить: он никак не мог быть чем-либо иным, кроме самой так явной разновидности жесткой туалетной бумаги.
Раз подписан он был с таким сколь откровенно самозваным, беспринципным и бесчеловечным диктатором, каким был герр Гитлер.
Да, формально его привел к власти тот вполне же будто бы демократический механизм.
Но всю этакую весьма тщедушную демократию Гитлер затем довольно быстро и весьма толково всячески развалил.
Он стремительно внедрил собственные принципы управления страной, опираясь в том числе и на параграфы прежней конституции, так или иначе касавшиеся чрезвычайного положения.
Тем самым он создал условия для подчинения всей Германии своим личным политическим нуждам.
И все это при том, что националист Гитлер в самой Германии был, по существу, иностранным паразитом: австрийцем, а не уроженцем этой страны.
Да и все его принципы были до чего беспросветно авантюристическими.
Такого человека по-настоящему умиротворить было явно так никак невозможно.
А потому бесконечные поставки пшеницы и всего прочего никак не могли помочь делу.
Да и ежу понятно: настоящего людоеда ничем так явно не задобришь.
Чтобы надежно защититься от его только вот возможного нашествия, нужно было прежде так всего наращивать и обновлять собственную огневую мощь и обороноспособность.
И под настоящей защитой отечества от любой возможной агрессии заклятых врагов-интервентов автор имеет в виду не бумажные договоры, а вполне конкретные меры: тайное минирование мостов, шоссейных и железных дорог, прилегающих к границе; рытье траншей; возведение полос препятствий — и все прочее в том же духе.
171
Причем точно так же была необходима и самая вот непосредственная готовность в случае донельзя серьезной необходимости весьма незамедлительно отступать — пусть даже и очень далеко к дальним рубежам.
На войне подобное случается сплошь и рядом, а еще подчас и совершенно нежданно-негаданно.
И если вовремя не осуществить жизненно важный в данных обстоятельствах откат войск, то им будет вполне еще обеспечена самая так безрадостная перспектива — застрять в глубоком тылу у нагло и безудержно прущего вперед противника.
А части, оставшиеся без снабжения, связи и возможности получить подкрепление, уже куда безопаснее бритвы, надежно закрытой в футляре.
Для лютого врага они становились скорее тяжкой обузой, чем настоящей военной силой.
А из всего этого разом и следует, что самой так страшной ценой отчаянно воинственной большевистской принципиальности в самом еще начале войны и
