вездесущими цепями.
Причем эти цепи должны были стать чем-то куда поболее крепким, чем прежние, потому что подавались они как всемогущий символ самого же окончательного освобождения вселенной от до чего тягчайших капиталистических оков.
200
И вот уж будучи вполне до конца устремлены всеми своими чрезвычайно вескими мыслями до чего еще строго вдаль, большевики почти никогда и близко не смотрели себе под ноги.
А чисто потому и весь тот тяжкий людской труд был им, по существу, совершенно безразличен.
А впрочем, чаще всего им была нужна даже и не сама работа, а ее донельзя призрачная, отчетливая и достаточно так удобная видимость.
Там же, где действительно требовались серьезные военные укрепления, их существование подразумевалось лишь до тех самых пор, пока в них на деле имелась реальная и самая насущная нужда.
Но как только эта нужда, по их мнению, себя до конца так исчерпывала, все созданное сразу становилось разве что совсем ненужной и весьма отягощающей обузой.
И вот, уж исходя именно из этой логики, товарищу Сталину линия, двадцать лет до того весьма верно защищавшая его от внешних врагов, вдруг и впрямь стала чем-то лишним на карте его владений — пока еще никак однако вовсе не расширившихся до самого края земли.
А как раз потому и было принято то самое единственно верное большевистское решение.
И уж все, что с таким неимоверным трудом было некогда возведено на народные средства в вечно полуголодной стране, теперь явно так полагалось до чего бездумно никак не моргнув глазом разом стереть с лица матушки-земли.
И снова, в который уже раз, назойливо повторимся: причина тут вполне так до конца ясна.
Эти фортификационные сооружения два долгих десятилетия строились именно ради должной защиты великих социалистических завоеваний.
Ну а теперь пришла же пора не защищать старые рубежи, а гордо нести красные полотнища знамен куда только подалее — на земли все еще загнивающих стран дикого Запада.
А чисто потому, сколь беспрекословно выполняя всевластные сталинские указания, как раз и нужно было фактически снести все, что могло хотя бы и не так уж вовсе надолго приостановить блицкриг в его как есть безапелляционно самом так еще шапкозакидательском его начале.
Немцы своих солдат, надо полагать, все-таки пожалели бы.
Они не стали бы по-сталински бросать их бренные тела до чего наспех же затыкать огневые точки противника.
201
Сталин же мыслил вовсе совсем на редкость иначе.
Он в своих вполне расчетливых помыслах никого и никогда точно ведь не жалел.
И все его безмерно скотское отношение ко всякой простой солдатской жизни особенно уж наглядно проявилось именно тогда, когда он до чего бездумно бросал свою армию на финские минные поля и укрепления, давя соседнюю страну одной той еще слепой массой, так ведя ее в самый спешный и до чего плохо организованный прорыв.
Причем там, по всей на то видимости, имел место еще и тот сколь так своеобразный обманный маневр.
Будущему генералиссимусу было нужно до чего только долгое топтание на одном месте, великая скученность сил и вся та картина тяжкого бессилия своей армии.
Ему ведь тогда явно требовалось весьма уж зримо доказать: вот, дескать, ничего в России со времен японской войны по существу никак не изменилось.
Да только чего еще стоили все эти немыслимо, дикие и ничем невосполнимые потери?
Самому товарищу Сталину, чтобы только вот время растянуть и разыграть нужную картину, совсем уж никого было вовсе не жаль.
Ему тогда явно понадобилось красочно и достоверно отобразить самое полное бессилие Красной армии.
И вот оно то весьма надежное свидетельство Сергея Снегова и главное как раз по этому самому поводу.
В его «Норильских рассказах» более чем ясно так сказано:
«У меня спрашивай, а не сводку! — закричал он, уже не сдерживая голоса.
— И слушай, что тебе скажу я!
Их наступает много дивизий, целая армия — они гибнут, нельзя же так, атаковать эти линии в лоб, без подготовки, а их посылают атаковать! Разве я допустил бы это?
Но я тут, а не там, я ничего не могу сделать, лучше уж меня расстреляли бы, чем знать, что они погибают оттого, что я не с ними, а на этих проклятых нарах!»
И далее там же:
«Бушлов?
Видный работник Генштаба, знаток линии Маннергейма.
Наши дивизии рвутся сейчас через цепи крепостей вслепую, не знают даже, обо что разбивают лбы… Нелегко ему, бедному… Всем нам нелегко, Сережа».
И еще:
«Дней через десять Бушлов исчез из барака.
Ходили слухи, что его отправили в Москву, чуть ли не специальный самолет пригоняли для этого. Еще через полгода, когда ввели генеральские звания, я увидел в „Правде“ его фотографию: среди прочих генерал-майоров и он глядел на меня угрюмо и настороженно».
Вот именно в этих строках, собственно, и заключена вся горькая суть дела.
Тот, кто знал линию Маннергейма, сидел на нарах.
А те, кто ничего толком не понимал, посылали дивизии разбивать лбы о цепи укреплений.
И только потом, когда кровь уже была пролита, когда ошибка стала слишком очевидной даже для кремлевского самодовольства, специалиста пришлось вытаскивать обратно — не ради справедливости, конечно, а ради дела, которое без настоящего знания вдруг перестало двигаться с мертвой точки.
202
То есть это разве что лишь, когда вполне всерьез возникли довольно же существенные и никем заранее не предусмотренные трудности в процессе боев войны с Финляндией, главному палачу как раз-таки и довелось в конце концов действительно так вспомнить о том самом же ведущем в стране специалисте.
А пока суд да дело, человека, не слишком ведь пока хоть кому-либо действительно нужного, и впрямь можно было совсем так безо всякого зазрения совести гноить и гноить в грязи, превращая талантливого военного в полудохлую клячу.
А как-либо иначе оно и быть не могло в той самой многострадальной стране, где во главе стояли тупые болваны, полностью обессмыслившиеся в своем чрезвычайно же корыстолюбиво идейном рвении.
Однако при этом надо бы прямо и строго до чего ведь здраво заметить: многие из ее мнимых властителей были вполне по-своему гениальны — но лишь в чрезвычайно изощренных интригах.
По-настоящему же тогда всем заправляла не мудрость, не стратегия и не ответственность, а общая, вооруженная до самых зубов красным знаменем, восторженная и чисто коллективная безответственность.
Да времена порой действительно меняются.
А политические нравы — нисколько так вовсе же неизменны.
Всякое советское начальство было до чего вдумчиво заинтересовано именно в весьма своевременном и до чего еще незыблемом продолжении всех тех довольно старых «добрых» традиций.
203
Все ее «благие деятели» являли собой чисто карикатурное перевоплощение тех еще самых лютых бояр, каких русская история некогда знала в самом явном избытке, — со всей этой их азиатской алчностью ко всем земным благам, корыстолюбием и крайней так чувственной ненасытностью.
Именно таков был подлинный портрет многих сталинских выдвиженцев, неспешно заполнивших все места, освободившиеся после прежних — яростных, неподкупных и аскетичных фанатиков ленинских времен.
Да только начинали эти новые люди свою жизнь подчас так с самой непролазной нищеты и суровой обездоленности.
А потому во многом и оказались они куда только лютее прежних осанистых господ.
И это вполне в их духе было создать в облике Сталина этакого невероятно всесильного кровавого вампира.
Он был, в сущности, сразу всем — и одновременно с этим не был никем.
Любые его будто бы единоличные решения на деле часто оказывались тайным коллегиальным решением сразу всех.
И потому фактически единственной его подлинной привилегией только и оставалось казнить и миловать всякого, кого ему самому будет угодно, по личному своеволию и обезличенно-царственному своенравию.
Но все это, конечно, лишь лирика.
А до чего жестокая проза жизни выглядела куда только проще: большевики не очень-то доверяли свои бесценные жизни русским штыкам.
204
Сталин явно предпочитал охранять свой бесценный покой при помощи минных полей, а не тех еще весьма ненадежных людей.
Раз те самые минные поля, как известно, никаких политических убеждений вовсе вот никак не придерживаются.
Им совершенно все равно, кого и когда вовсе бесцельно убивать.
Однако для всей советской власти, пожалуй, и не было бы ничего того лучше, чем заранее вот подготовить такие условия, при которых уходить стало бы попросту некуда.
Кругом — одни только в доску свои.
Кругом — одна и та же единственная власть, одна и та же воля, один и тот же страх.
И вот как раз тогда и наступила бы совсем так необыкновенно счастливая эпоха для всей той отчаянно разношерстной большевистской мрази, вылезшей, как известно, в князи из сущей грязи.
205
Да только явно ничего уж вовсе не вышло из всей той до чего браво задуманной прогулки до Берлина.
Потому что Гитлер в самый последний момент вдруг опомнился — и нанес вероломный упреждающий удар.
А армия у Советского Союза, между тем, была самая отменная.
И воевать она умела очень даже весьма толково.
Японцы всю войну опасались сунуть к нам нос, потому что слишком так хорошо они по нему получили при Халхин-Голе.
И именно это, кстати, и позволило осуществить огромный переброс войск из Сибири на германский фронт.
А потому вовсе так совсем незачем без устали ругать Красную армию.
Ее, напротив, надо во всю мощь пропагандистской глотки восхвалять и боготворить.
И более всего — за тот великий подвиг, благодаря которому русский человек не оказался тем самым набитым чучелом в музее навеки победившего нацизма.
206
А между тем при таком бедовом руководстве закончить войну в Берлине смогла бы, пожалуй, одна только российская армия.
Никакая другая армия мира, оказавшись в столь уж весьма критических условиях, едва ли сумела бы полноценно отмобилизоваться, сохранить боеспособность и в конце концов дойти до столицы врага.
И победила бы та рать фашизм, по меньшей мере, заметно раньше, если бы ей не мешали совершенно внешние по отношению к ее подлинной военной силе обстоятельства.
А главным и наихудшим из этих факторов было командно-административное руководство, сколь неизменно уж до чего вздыблено так возвышавшееся над разумом, житейской логикой и всеми реальными нуждами войны.
Причем речь здесь идет вовсе не обо всем командном составе, а прежде всего о той его части, которая была вполне напрямую назначена воинственно невежественной политической властью.
И назначена, по существу, разве что лишь для чего-то одного: чтобы всех уж в армии «стращать и не пущать».
207
И это как раз этому дьявольскому церберу в человеческом облике все «первостепенные задачи» было проще уж всего решать при помощи наигрубейшего человеческого фактора.
Вот, к примеру, уж явно близится тот исключительно долгожданный для всех конец войны.
Скоро всем тем людям явно же предстоит разойтись по домам, вернуться к своим семьям, к земле, к тишине, к хоть какой-то мирной жизни.
Но нет.
Нужно не просто взять оплот фашизма — Берлин.
Нужно еще и приурочить это светлое историческое событие к великому празднику Первого мая.
Впереди Зееловские высоты.
Но то, конечно, сущая ерунда:
«Враг будет разбит — победа
