интеллектуальные качества Сталин и сделал главными в армии те самые выпотрошенные чучела в маршальских лампасах.
Он верно оценил их до чего чистопородно холуйскую неспособность вполне так устроить хоть сколько-нибудь серьезный военный путч.
214
Скажем, то во все стороны света так и брызгавшее кровавыми слюнями необычайно же напыщенное ничтожество маршал одних лишь и только бесславно кровавых побед Жуков…
И дело ведь оно как-никак, а фактически ясное коли чего еще тот сталинский цербер в самом-то элементарном смысле хоть сколько-то вообще до конца и впрямь разумно соображал…
Ну так был он весьма и весьма необычайно силен в том самом разве что вовсе беспрецедентно славном своем умении матом направо и налево напропалую крыть, да и людей почти безо всякой вины, сходу рубя с плеча пускать же в расход.
А еще и совершенно по-хозяйски бездеятельно (в каком-либо интеллектуальном смысле) он как никто иной и впрямь-то боготворил всевозможные большие массовые наступления.
Причем именно в их исключительно бравой же организации и был, собственно, заключен весь его основной полководческий талант…
Все его непреклонность и героизм заключались в одном том сколь отчаянно непримиримом умении, как есть безрассудно же слать несметные солдатские толпы на верную и совсем так вовсе неминуемую погибель.
А как раз потому и надо бы до чего верно оценить все его крайне уж совсем неприглядные военные достоинства в одном лишь самом естественном виде именно той безупречно доблестной тупости совсем так отчаянно завзятого кавалеристского карьериста.
Жуков был исключительно смел и отважен всею людскою толпою, а не лично собой, а подобная отвага может рассматриваться исключительно как имперская бравада штабного писаря насквозь отъявленно лживой большевистской истории.
И, главное, каким это местом ему про то наиболее важное было вполне до конца весьма еще полноценно уразуметь?
То есть каким это образом и вправду возможно было разом уж вклинить, в ту совсем так пустую башку товарища Жукова, что всякую современную войну, отнюдь не пустой и бессмысленной бравадой на деле выигрывают?
А между тем ее ныне выигрывают одним лишь и только весьма вот тщательным и строгим математическим расчетом.
И этот расчет должен был быть основан на более-менее весьма достоверных, а никак не с потолка взятых данных.
А чего-либо подобное смогут предоставить разве что люди в своем деле до чего уж безупречно более чем бойко вполне вот истинно сведущие.
Ну а всякие подлецы и лизоблюды явно еще постараются всякую ту крайне горькую пилюлю непременно вот подсластить чисто мнимыми и зачастую никак несуществующими или совсем несущественными же успехами.
И чем мельче червь, ставший главным в деле защиты отечества, тем больше червей сожрут великие массы народа, что будут при этом погибать совершенно зазря, не принеся при этом не малейшей же пользы своей стране.
А все, потому что управление войсками это тоже искусство, и оно на редкость соответственно разом потребует и мастерства, и таланта.
Ну а коли их вовсе так нет как нет, то только и остается одно лишь до чего усердное рвение в том самом безнадежно же напрасном расточительстве всякими людскими ресурсами.
Причем как раз-таки из того само еще собой оно затем и выходит, что вся та дорога усеянная трупами своих солдат, и отрывает с диким скрипом ворота всякому лютому неприятелю.
И вот он уж как раз тогда сходу и сможет только лишь слегка спотыкаясь более чем спешно последовать вглубь может доселе и бывшей некогда нашей, но нынче полностью вражеской территории.
И главное именно подобным вот образом оно и было в том сколь же крайне ныне далеком 1941, когда именно по причине вовсе бестолкового в военном деле «и лыка не вязавшего» высшего командования за первые дни войны немцы протопали почти то расстояние, каковое они так и так должны были преодолеть, весело вышагивая друг за другом строго в ногу.
И это именно тот, кто рубя с плеча, отдал тогда тот столь откровенно дышащий бессмысленностью приказ ни за что не отступать ни при каких тактических обстоятельствах, «стоять насмерть», фактически тем и обрек всю свою кадровую армию на дальнейшие плен и бесчестие.
И если не все войска оказались в диких окружениях, то только потому что были еще командиры вполне здравомысляще отводившие свои части назад, а не толкающие их грубо вперед…
И они платили за спасение войск своими жизнями потому что всякие гниды тыловые до чего огульно обвиняли их в низкой трусости и предательстве.
Правда если враг напирает нужно не убегать и прятаться, а выходить вперед.
Но это если он один, а если их целая ватага не один здравомыслящий человек на верную смерть не попрет.
А если ему приказывают костьми лечь, то трусы и преступники они у него сзади.
Поскольку подобного рода чисто советское распоряжение могло и впрямь только лишь и поспособствовать одному тому совсем незамедлительному рассечению передовых частей Красной армии на некие самые уж отдельные, достаточно мелкие фракции.
И, ясное дело, что во всем том дальнейшем их разве что только и ожидало более чем заведомо чисто так заранее вовсе ведь недвусмысленно предрешенное – полнейшее физическое уничтожение.
215
И та самая всем известная фраза Сталина, сказанная им по поводу 6-й армии вермахта, зимой 1943 года до чего намертво запертой в сталинградской мышеловке:
«Если враг не сдается, его уничтожают» — разве уж она не была почти точным ремейком тех слов, которые до этого могли бы с самым полным правом произнести ретивые немецкие командующие?
Причем касались они прежде так всего тех до чего многочисленных советских армий, сначала окруженных, а затем вот полностью до конца изничтоженных?
И ведь уничтожались они по большей части вовсе так издалека.
Немецкие генералы знали военное дело никак явно не понаслышке.
Быстро нащупывая слабые места советской обороны, они весьма так умело брали наши войска в те безупречно жесткие, добела раскаленные клещи.
И это именно данными усилиями им тогда разом и удавалось весьма стремительно ослаблять наши части, обескровливать их и дробить на самые разрозненные куски.
В конечном итоге войска Красной армии оставались почти без всего: без пропитания, без боеприпасов, без связи, без ясной цели и без твердого смысла всем этих своих бесконечных блужданий.
А там уже и до сурового плена было вполне так рукой подать.
Причем до чего уж своевременно вырываться из окружений всем тем частям Красной армии, которые оказывались охвачены с флангов, более чем неизменно мешал тот самый параноидальный сталинский страх перед всяким приближением линии фронта к его безмерно раздутой культом персоне.
216
И это именно из-за своего дикого страха Сталин и не дозволял войскам вовремя отходить, выравнивая линию фронта, как того вполне ведь верно требовали сколь давно уж доселе выверенные теория тактики и стратегия войны.
А между тем части, не отступившие вовремя, очень даже быстро затем становились вовсе беспомощными, вялыми, обескураженными и разобщенными.
И всю ту бездонную глупость отстаивания подобных рубежей можно было бы смачно выразить одной тягучей фразой:
«Смерть за ржавый от крови погост, вся наша жизнь пошла коту под хвост».
Однако это, конечно, еще не твердое доказательство.
Автору вполне могут задать тот самый вопрос, остро вонзаемый указательным пальцем в грудь: а сам ты что в этой жизни видел?
Ну что же, вот вам свидетельство человека, который сам все прошел, буквально все видел своими глазами и фотографически запечатлел это в своем сердце навеки.
Да и, в конце концов, неужели человеку, родившемуся в том до чего пока далеком двадцать втором веке, и впрямь нельзя будет ничего написать об той немыслимо ужасной до чего только давно отгремевшей войне?
Неужели ему не пристало бы даже и заикаться о ней только лишь потому, что о ее грозных событиях он сможет некогда узнать лишь по книгам, свидетельствам и чужой памяти?
Виктор Астафьев. «Прокляты и убиты». Книга первая:
«Пробовали закрепиться на слабо, наспех кем-то подготовленных оборонительных рубежах, но тут же настигало людей это проклятое слово „окружение“ — и они снова кучами, толпами, табунами и россыпью бежали, спешили неизвестно куда, к кому и зачем».
217
В принципе, любой здравомыслящий человек вполне так сумеет в довольно мрачных красках представить себе, каково это — оказаться в ситуации, когда враг, как оно выясняется, уже и впрямь со всех сторон, а где свои, теперь попросту никому совершенно так не известно.
Тут уж, как ни крути, очень даже быстро подрастеряешь весь свой былой пыл и энтузиазм.
К тому же полевая кухня вовсе не похожа на сказочную скатерть-самобранку.
Очень многие люди тогда враз оставались голыми, босыми и голодными.
А когда они пару недель поблуждают по лесам да болотам, какие из них после этого будут настоящие солдаты — в сколько-нибудь полном смысле этого слова?
Именно такая ситуация, по сути, описана в песне «У деревни Крюково»:
«Все патроны кончились, больше нет гранат,
И в живых осталось только семеро молодых солдат…»
218
И ведь данная ситуация была, безусловно, до конца типична для тогдашних окружений и котлов.
Откуда тем солдатам было взять себе подкрепления?
Где им было раздобыть боеприпасы, еду, связь, ясный приказ и хоть какую-то надежду на выход?
И только в том еще самом грустном конце куплета вновь проступает унылое советское вранье — вранье, яснее ясного выражающее весь тогдашний пафосный большевистский настрой:
«С мертвых спроса меньше, а на нас позора несмываемого…»
Эта фраза капитана Жеглова, если перенести ее в рамки целого государства, начинает выглядеть совсем иначе, чем в знаменитом фильме «Место встречи изменить нельзя».
Там она звучит как жесткая нравственная реплика человека, не раз находившегося в смертельной схватке с преступником.
Причем у него с преступником были относительно равные шансы: он ведь не отстрелял все свои патроны, прошлой ночью спал на кровати и не был чертовски ослаблен непрекращающимся голодом.
А потому оперативник и не должен был праздновать труса.
Но в условиях большой войны человек, брошенный собственной властью в жаркие объятия пустоты за своей спиной, — вовсе не подлый трус.
И потому в советской государственной логике эта крылатая фраза превращается в откровенно чудовищный принцип: живой обязан отвечать за все.
И тот мертвый он куда так удобнее.
Ему можно придать лоск бессмертной славы, которая затем будет считай так до самой смерти вовсе вот обезличена.
А живым, выходит, остается один только страшный позор и унижения даже если он избежал плена он все равно для своей власти тот же предатель.
И ведь дело ясное всю ту вполне полновесную вину главного партийного начальства можно будет сколь еще запросто переложить на плечи тех, кого оно само же и загнало в самое безвыходное положение.
219
И неужели такому человеку действительно нужно было без тени раздумий бросаться на врага с весьма далекого расстояния — с одними голыми кулаками?
Не осталось у него ни патронов, ни гранат.
А значит, и достать врага ему было уже совершенно так нечем.
Но после войны
