ясно написано, что их было всего каких-нибудь двести тысяч.
Да только, по немецким данным, куда менее удобным для советской версии, их было свыше миллиона двухсот тысяч человек.
И это, кстати, вполне в советском духе: спрятать постыдный миллион с глаз долой — так же ловко, как фокусник прячет кролика в шляпе.
240
К немецким данным доверия должно быть несколько больше раз те, кто их составлял, были, куда ведь поменее заинтересованы в самом должном сохранении всего того советского мифа.
После того как есть совсем бесславного для Германии окончания Второй мировой войны всякого резона немцам врать уже попросту так не было совершенно так явно никакого.
И здесь надо бы сколь еще весьма вот строго учесть: мировая история до гиблого двадцатого столетия едва ли знавала подобные масштабы массового и бессовестного перехода людей на сторону лютого врага.
К тому же столь большое доверие к солдатам чужой, вражеской армии было бы самой так вовсе несусветной глупостью почти на всякой той еще прежней войне.
И потому вполне уж оно естественно, что перед тем, как отправить тех власовцев на фронт воевать против своих, эти части со всею должной основательностью так и старались замарать карательными операциями против мирных жителей.
А все потому, что далеко не всегда мирное население молча сносило невыносимые условия гитлеровской оккупации.
241
А, кроме того, немцы и вправду очень уж не любили чрезмерно распылять свои силы, имея дело с лесными партизанами.
Для этой цели им вполне вот подходили местные люди-тени — недобитки прежних довоенных времен, в 1920-е и 1930-е годы зачастую совсем несправедливо обиженные лихой советской властью.
Ведь тогда лютыми врагами сделали буквально всех, кто явно не признавал «наши» светлые социалистические ценности.
И, главное чего тут не говори, а среди власовцев людей, добровольно, а то и с некоторой напыщенной гордостью вполне ведь при первом уж удобном случае непременно так еще поспешивших предать свою родину, можно было, пожалуй, пересчитать явно по пальцам.
Ну а сколько подобных подонков сколь так еще мигом бы отыскалось среди всяческой вохры и бесовски активных деятелей НКВД?
Кроме того, кое-кому стоило бы напомнить и о том другом весьма вот немаловажном обстоятельстве: немалая часть власовцев вообще воевала не против Красной армии, а против западных союзников СССР по антигитлеровской коалиции.
И чего тут еще скажешь?
При обычных условиях любой прежней войны солдаты вражеской армии, получив в руки оружие, скорее всего, тут же повернули бы дула против того, кто им это оружие сколь недальновидно вот дал.
Но липкая большевистская зараза до того измордовала некогда любимую этими людьми родину, что она в один миг стала для русского человека почти чужбиной.
И уже никак не дано было той восторженно общей советской земле и вправду быть тем самым родным и родимым краем, где веками рождались и умирали чьи-то древние предки.
Нет, отныне это была будто бы совсем другая земля.
Земля, где царствовал не живой народный дух, а божий гнев всесильной идеологии, терзавшей многие сердца лютым холодом всей своей беспристрастной прямолинейности.
242
Да и вообще всех тех, кто даже и невольно тогда оказывался, с чем-либо явно никак не согласен, а прежде всего, с теми до чего безжизненными постулатами «нового райского бытия», — было принято расстреливать, расстреливать и расстреливать беспощадно, как то всем бравым чекистам и завещал омерзительный демагог Ульянов-Ленин.
Однако коли теперь, без всякой опаски за свою многогрешную жизнь, и впрямь-то посметь всерьез, задаться тем самым до чего вполне насущным вопросом: кто же это тогда действительно всех предал? — ответ напрашивается сам собой.
Российских солдат отдали на заклание и съедение фрицам именно большевики во главе с Иосифом-Иудой Сталиным.
243
Армия была фактически брошена под ноги врагу — в точности как трусливый мясник бросает кусок мяса голодному бродячему псу.
На, мол, рви его, глотай, обжирайся, только, чур, меня при этом не трогай.
И именно этот прискорбный факт и нужно бы прямо так соотнести с величайшим предательством собственного народа со стороны всех тех иуд — сталинских выкормышей.
Страх за собственную шкуру главные большевики весьма старательно выдавали за всеобъемлющую тревогу, будто бы таившуюся в самой глубине их заячьего сердца.
Так и обрывалось у них, чего-то в самой глубине сердца при мысли о той вовсе ведь немыслимо святой для них советской земле: мол, потопчут ее фашистские гады, а нам-то до этого допустить вовсе никак уж явно нельзя.
И вот как раз-таки благодаря их безмерно великим стараниям русский чернозем вскоре и стали до чего прискорбно же вывозить в Германию бесконечно длинными эшелонами — вместе с молодым и производительным населением.
А между тем ничего подобного, быть может, никогда вот и не случилось, если бы, конечно, не все те до чего бесконечные призывы, которые с первых дней войны бравурно и беспрерывно раздавались из повсеместно торчащих уличных громкоговорителей.
Именно они неспешно, сурово и пронзительно верещали о том, что народу, мол, надобно защищать свои великие социалистические завоевания до самой последней капли крови, еще пока остающейся в жилах.
244
Да только не сама мать-земля была и будет наиболее главным во всяком военном деле.
Главное в нем — это, прежде всего тот самый весьма удобный для обороны плацдарм.
И он с самых разных точек зрения должен быть во всем еще оказаться пригоден для создания на нем до чего ведь твердой и почти несокрушимой линии обороны.
Но в тот самый момент, когда кто-либо своим попустительством явно дозволил подлому врагу взять себя в клещи, а затем и обойти едва ли не со всех сторон, все ведь становится полностью ясно.
Солдаты очень даже скоро останутся безо всякого питания, потому что лютые враги им из своих окопов ничего вот, разумеется, покушать, явно так никак не принесут.
Орудия также окажутся временно недееспособными, потому что снаряды для них очень так быстро вовсе закончатся.
И новых раненых вовсе же нечем будет тогда бинтовать.
А между тем надо бы тем сколь безапелляционным тоном и вполне ведь точно к месту более чем разом до чего уж походя заметить: бинты их иногда и менять надо.
А где их взять на смену в окружении?
И почти вся та кадровая Красная армия в самом начале войны собственно так попадала в подобное бедственное положение не по какой-то загадочной прихоти судьбы, а вследствие вполне конкретных, четких, ясных и беспрекословно исполняемых указаний.
А эти указания и заключались ясное дело вот в чем.
Не отступать ни на сантиметр — даже при самых гибельных обстоятельствах, которые на войне порою меняются в тот еще единый миг.
А между тем пользы от всего этого не было абсолютно никакой.
Зато вред оно приносило совершенно же колоссальный.
245
А все потому, что чрезмерно упорная оборона невыгодной позиции, которую сверху было чисто так категорически приказано ни в какую не оставлять, на серьезной войне, а не на учениях, неизбежно может повлечь за собой самые гибельные последствия.
Подобное упрямство почти же неминуемо позволяет врагу, куда поболее свободному в выборе своих действий, быстро обойти тебя с флангов.
А тем самым — превратить еще недавно вполне боеспособную часть в бесцельно дергающийся хвост юркой ящерицы.
Что толку от оружия, к которому более нет никаких боеприпасов?
А жрать солдату что прикажете?
Может, ему надо было сварить и съесть собственные окровавленные портянки, предварительно сняв их с вконец сбитых в дороге ног?
И как в таких условиях он вообще сможет нормально удержать в руках длинное оружие, если сам уже почти без сил?
Ладно, если человек дня два толком ничего не поест: от этого сразу раскисают разве что одни только рохли.
Но если он почти ничего не ест целую неделю — все.
Голод — это ужасно деморализующий фактор.
А если еще и путь к воде беспрерывно простреливается, то тогда что?
Однако кабинетным бюрократам-стратегам было явно никак не до этого.
Им, видите ли, подавай все сразу на блюдечке — незамедлительно отвоеванные у врага города и деревни.
А какой страшной ценой все это добывалось, до их сознания долетало разве что отдельными кровавыми ошметками.
Да и те никак не затрагивали их покрытое звериной шерстью, рабски преданное вождю собачье сердце.
Война, мол, все спишет.
На то она и война.
246
Однако, следуя тем самым наиболее элементарным законам логики, за спиной у воюющей армии всегда должен быть тыл, а не хитрый, пронырливый и коварный враг.
Именно туда отправляют раненых.
И это как раз оттуда должны время от времени поступать свежие подкрепления, боеприпасы и всевозможные продукты питания.
Без всего этого действенно воевать попросту невозможно.
А значит, как бы далеко и резво ни пришлось отступать, именно такая тактика и станет единственно спасительной для армии, которая, оттолкнувшись от дальних тылов, затем вот явно сможет достаточно так быстро вернуться назад.
Если же начать впустую бить кулаками по воздуху, то кадровая армия в единый миг окажется измотанной и рассеянной.
А дальше ее будут ждать плен и почти неминуемая медленная голодная смерть.
А между тем все и вправду могло сложиться сколь еще явно иначе.
И тогда, быть может, два из четырех долгих лет войны были бы попросту начисто стерты из истории всего человечества.
Однако безумно всемогущий властелин животного ужаса на той шестой части суши, вдоль и поперек заклейменной проклятьем большевизма, вдруг сам испытал уже не тот сколь давно для него привычный параноидальный страх, а нечто куда более страшное — всепоглощающе истерический ужас, глубоко проникший в самую суть его душонки.
И именно поэтому он, пусть и нехотя, заговорил с порабощенным им народом почти так на равных.
247
«Братья и сестры» должны были, недолго думая, лечь костьми, но не подпустить коварного врага к своему великому и навеки бессменному вождю.
Однако если людские массы всем телом и душой, поспешно, но неорганизованно, встанут сплошной стеной на пути проклятого врага, то это будет означать только лишь то одно: не в меру гордые собой товарищи командармы вскоре усеют дорогу к Москве гниющими трупами защитников родины.
А между тем эти воины могли бы принести, куда так значительно больше пользы живыми.
И жертвы эти были совершенно напрасны и невосполнимо гибельны для всего и без того несветлого будущего той некогда великой страны.
Голодные, обескураженные бродяги — это уже, конечно, никакие не солдаты.
Их можно было ловить сетями, словно рыбу.
Они редко отстреливались, потому что обновить свой боезапас им было попросту негде.
А при другом раскладе все могло быть совершенно иначе.
Чтобы избежать подобной роковой и гибельной ситуации, нашим частям следовало вовремя принимать самые решительные меры.
Нужно было, не скупясь, отдавать территорию, но не оставлять армию без твердого кадрового костяка.
Земля, оставленная на время, еще может быть, потом достаточно вот быстро затем возвращена.
Армия, оставленная без хлеба, патронов, связи и дороги назад, возвращению не подлежит: она уходит вспять уже не армией, а одним только
