современной войны, где, снова хотелось бы то подчеркнуть, существует наиважнейший технический фактор, до чего только многое заранее предрешающий.
Многие ли этого тогда явно не понимали?
Нет, на самом деле мало кто этого вовсе так и в упор даже не видел.
Да только те, кто действительно не мог ничего подобного понять — по причине своего явного природного скудоумия и непомерных амбиций, — сидели тогда в слишком так высоких креслах.
Их внешнее, почти олимпийское спокойствие в самом начале войны было разве что вот самым естественным следствием их несусветно воинственной отстраненности от всего того, что пахло свежеразрытой землей и дымом от новых разрывов, столь беспрестанно бьющих по барабанным перепонкам.
И это как раз-таки данные высокие партийные деятели безответственно и бездумно сходу ведь посылали в бой огнеопасные коробочки танков — без сколько-нибудь стоящего прикрытия с воздуха и без должной поддержки с уровня сырой земли.
То есть именно эти большие чины партийной номенклатуры, вооруженные до зубов одной лишь серой мыслью, и превращали святую войну в один только показной парад.
Они до чего неизменно пребывали на седьмом небе от самого неимоверного количества бесчисленной и радостно родной им военной техники.
И при всем том им было вполне еще свойственно, скрипя пером по бумаге, натужно считать:
«Как немец, так и мы».
И именно из-за этого родители потом порою и получали похоронки на восьмерых из двенадцати своих детей.
И было все это так потому что однопартийные заправилы всех дел в СССР до чего еще неизменно считали танки, пушки и дивизии.
А надо было считать людей.
Потому что каждая неверно поставленная красная стрелка на карте потом приходила в чей-то дом серым казенным листком похоронки.
235
И главное как-либо иначе оно ведь вообще и не могло сложиться, если уж принять в расчет тот до чего еще на редкость самый объективный факт.
В те ныне далекие времена всякая гениальность и более чем должное геройство были крепко-накрепко, по рукам и ногам скованы тупостью, барством и интеллектуальной немощью высшего армейского руководства.
А из всего того само собою разом уж следовало, что любое светлое и здравое начало в подобных условиях, если и могло существовать, то лишь в самой грубой и жесткой внешней оболочке дикой вакханалии.
А проистекала данная вакханалия из главного корня никак не народной, а крючкотворно-штабной тупости.
И начало свое она брала как раз вот из весьма упитанного невежества, зачастую более чем взвешенно безразличного ко всем тем безликим потерям, которые для него самого были лишь цифрами в сводках.
Зато как уж вся эта братия во всю глотку рьяно и пьяно ликовала, когда на вверенном ей партией участке фронта появлялись хоть какие-нибудь действительно существенные успехи.
Да и вообще данная всем довольная одноклеточная масса до чего неизменно же наслаждалась своим более чем явно неправым всесилием.
А заключалось оно прежде так всего в безраздельной власти над людьми и событиями.
И довольно многое тогда, надо сказать прямо, осуществлялось разве что во имя личной славы, а вовсе не во имя общей грядущей победы.
Раз уж победа для них была не столько спасением страны, сколько блистательным пьедесталом.
А пьедестал этот они строили не из камня и не из бронзы, а из чужих костей, чужого горя и абсолютно безымянной крови.
236
И ведь невозможно было ожидать долгого и внимательного выслушивания каких-либо доводов, исходящих от имени совести и справедливости, от этаких безгранично ограниченных и зверски тупых солдафонов.
Члены военсоветов, беспрестанно жившие за густой занавесочкой тылового благополучия, честь и славу Краснознаменной армии могли разглядеть разве что на дне стакана с водкой.
А потому и пили они свою «Кровавую Мери», беззастенчиво настоянную на солдатской кровушке, сытно закусывая ее хлебосольными пожеланиями могучего здоровья великому вождю и учителю.
Да уж, все эти по-свинячьи визгливые члены военсоветов в самой своей человеческой сути были, грубо говоря, напыщенно-бесноватыми тыловыми крысами.
Они барски и беспардонно то и дело поругивали недостаточную, по их мнению, активность продвижения фронта, прикрывая свою внутреннюю моральную пустоту отчаянно вескими и совершенно праздными словесами.
И именно в этом, собственно, заключалась их наиважнейшая роль в деле посильного приближения той самой, пока еще только грядущей победы.
Главным же их занятием была краснобайская поддержка максимально быстрого продвижения войск — тем самым нахраписто-убийственным матом, который они без конца доносили до сведения подчиненных посредством телефонной трубки.
А особенно во времена дикого натиска и безумно-бешеных наступлений их звериный рык, мечущий гром и молнии, буквально на ходу перекрывал всякие возражения на другом конце провода — слезливые, басовитые, гнусавые, но подчас куда более разумные.
А по ночам эти пучеглазые вурдалаки геройски ворковали с расписными красавицами, уютно прячась за спинами доблестных воинов, грудью защищавших свою издревле многострадальную родину.
Да только родина эта лишь с виду была до чего неистощимой на всякие людские ресурсы.
237
Однако те, кто всей своей тупой и явно не в меру упитанной задницей столь откровенно восседал над серыми массами простых бойцов, коли вообще уж чего и видел впереди, то лишь одну только ту на редкость безупречно славную цель.
Цена ее достижения их, разумеется, нисколько так явно не волновала.
Причем все те, кто когда-то действительно воевал в Первую мировую, уже давно так успели полностью сменить окраску — в максимально точном соответствии с денно и нощно окружавшей их промозглой, обезличивающей людские души, напыщенно-помпезной сталинской действительностью.
Еще раз — и все о том же.
Именно за это товарищ Сталин и вознес услужливых унтеров-хамелеонов над всей Красной армией, дав им ярко сияющие большими звездами генеральские мундиры.
Они и впрямь за здорово живешь вполне верно исполняли команды членов правительства: выучка у них была еще со времен царской армии, а там дисциплина никогда не хромала.
Об этом, кстати, у Александра Куприна разом так стоило бы поинтересоваться причем до чего еще более чем конкретно и делово.
Уж он-то в этом деле кое-чего действительно смыслил.
238
Ай да молодцы, большевики!
Взяли они себе тот некогда как есть бывший в том на редкость подобострастном услужении царский унтер-офицерский состав в помощники, и ведь был он довольно-то схожим с тем лишь некогда затем возникшим советским - сержантским…
Причем сделано — это было чисто лишь только во имя того, дабы всю ту необычайно дружную когорту армейскую у себя под сапогом в самой лихой узде денно и нощно весьма так всесильно разом держать.
Раз уж яснее то ясного - выдай тому на редкость откровенно расфуфырившемуся бравому холую маршальский мундир, и уж как это он тогда ради тебя, всеми недюжими силами своего скотского ума более чем прилежно весьма еще старательно затем расстарается…
А между тем, разве те уж сходу поджавшие хвост трусы из сталинского политбюро вовсе так не могли на деле хоть как-то суметь собраться с мыслями, да и действительно превозмочь весь тот исключительно потный свой страх?
Они ведь на деле должны были до чего щедро же уступить подвластную им территорию, но никак при этом не отдавать считай, что все свои кадровые войска лютому врагу на заклание.
Захваченный кем-то плацдарм может стать безупречно своим только лишь после того, как была начисто разбита и рассеянна та армия, что была поставлена чужим государством его сколь посильно же всячески защищать.
Да только те главные государственные задомыслители прежде уж всего подумали именно о вытеснении подлого врага строго восвояси, а не о том, что армию надо бы всячески отодвинуть несколько назад, чтобы собрать ее в твердый и железный кулак и именно тогда она и представляла бы из себя вполне настоящую грозную силу.
Они ведь явно подумали, что атака может быть совершенно спонтанной и главное оно бить и бить, а куда и как вовсе оно будет никак далее и близко неважно.
А между тем такие удары немцы легко парировали при этом еще и нанося свои страшные и сокрушительные удары в лоб и в спину полностью уж до конца до чего самонадеянно раскрывающимся войскам Красной армии.
Ярким исключением из общего правила был маршал Говоров, которого за весь его неумолимый педантизм прозвали аптекарем.
Это ведь именно он не сдал немцам Ленинград.
Причем в его штабе никакого мата никогда не было слышно, хотя и был Говоров отнюдь не аристократических кровей.
Причем не сдать Ленинград, а потом и прорвать его блокаду маршалу Говорову было бы во сто крат легче кабы людей не оставили фрицам на заклание не дав им вполне должным и упорядоченным образом вовремя отойти к дальним рубежам.
То есть для того куда так значительно большого успеха в защите родины гражданским руководителям страны уж действительно надо было дать немецким воякам некоторую чисто ведь временную возможность довольно-то поближе подобраться (в том самом начале войны) именно что к своим на редкость бесценным, продажным шкурам…
И именно как раз тогда вся та наша доблестная кадровая армия и не была бы почти полностью и до конца выведена из всякого строя еще уж в том самом проклятом 1941.
И разве то было во всем как есть уж тогда действительно важно, погибали ли наши солдаты, оставшись вовсе-то безо всяких боеприпасов, пытаясь взять верх над гитлеровцами одними голыми руками, или оказывались они у них в том еще необычайно суровом плену…
Однако, так или иначе, но эти солдаты далее вовсе никак не участвовали во всякой последующей обороне своей необъятно широкой страны!
239
А между тем как раз-таки дабы хоть сколько-то избежать тех самых фактически бездонных «мешков и котлов», и надо было вовсе, никак не мешкая спешно отводить наши войска строго назад, а не толкать их тупо вперед и только вперед!
Да и вообще всем тем наиболее главным заправилам агрессивно массовых стратегий попросту никак не могло прийти на ум, что можно ведь было совсем не бросать войска очертя голову в лобовую атаку на мощную и с одного того бравого наскока вовсе никак несокрушимую линию вражеской обороны.
Однако вот тем в одном лишь широком седле сколь беспечно же бравым кавалеристам совершенно не было свойственно действовать хоть сколько-то здраво, как и вполне взвешенно и до конца на деле обдуманно.
Они всему другому предпочитали всяческую ту сколь еще спонтанно наступательную истерию и для них как раз именно в ней, и заключался тот главный козырь самого как есть исключительно успешного продвижения линии фронта только лишь строго на запад и никак не наоборот.
И уж куда им было до чего так многое разом принять чисто на веру, и вправду беря в расчет некие те для них точно ведь абсолютно чужие теоретические выводы.
Причем им кто-то чего-то явно подчас пытался весьма старательно втолковывать и разъяснять, но им-то все это было совершенно по барабану, они только в самих себя весьма так уж до чего еще истово верили.
Ну, а тем более чем откровенно гиблым результатом всех тех их трудов тяжких и
