времена, но вовсе не в условиях современной войны, где, снова хотелось бы то подчеркнуть, существует наиважнейший технический фактор, до чего только многое заранее предрешающий.
Многие ли этого тогда явно не понимали?
Нет, на самом деле мало кто этого вовсе так и в упор даже не видел.
Да только те, кто действительно не мог ничего подобного понять — по причине своего явного природного скудоумия и непомерных амбиций, — сидели тогда в слишком так высоких креслах.
Их внешнее, почти олимпийское спокойствие в самом начале войны было разве что вот самым естественным следствием их несусветно воинственной отстраненности от всего того, что пахло свежеразрытой землей и дымом от новых разрывов, столь беспрестанно бьющих по барабанным перепонкам.
И это как раз-таки данные высокие партийные деятели безответственно и бездумно сходу ведь посылали в бой огнеопасные коробочки танков — без сколько-нибудь стоящего прикрытия с воздуха и без должной поддержки с уровня сырой земли.
То есть именно эти большие чины партийной номенклатуры, вооруженные до зубов одной лишь серой мыслью, и превращали святую войну в один только показной парад.
Они до чего неизменно пребывали на седьмом небе от самого неимоверного количества бесчисленной и радостно родной им военной техники.
И при всем том им было вполне еще свойственно, скрипя пером по бумаге, натужно считать:
«Как немец, так и мы».
И именно из-за этого родители потом порою и получали похоронки на восьмерых из двенадцати своих детей.
И было все это так потому что однопартийные заправилы всех дел в СССР до чего еще неизменно считали танки, пушки и дивизии.
А надо было считать людей.
Потому что каждая неверно поставленная красная стрелка на карте потом приходила в чей-то дом серым казенным листком похоронки.
235
И главное как-либо иначе оно ведь вообще и не могло сложиться, если уж принять в расчет тот до чего еще на редкость самый объективный факт.
В те ныне далекие времена всякая гениальность и более чем должное геройство были крепко-накрепко, по рукам и ногам скованы тупостью, барством и интеллектуальной немощью высшего армейского руководства.
А из всего того само собою разом уж следовало, что любое светлое и здравое начало в подобных условиях, если и могло существовать, то лишь в самой грубой и жесткой внешней оболочке дикой вакханалии.
А проистекала данная вакханалия из главного корня никак не народной, а крючкотворно-штабной тупости.
И начало свое она брала как раз вот из весьма упитанного невежества, зачастую более чем взвешенно безразличного ко всем тем безликим потерям, которые для него самого были лишь цифрами в сводках.
Зато как уж вся эта братия во всю глотку рьяно и пьяно ликовала, когда на вверенном ей партией участке фронта появлялись хоть какие-нибудь действительно существенные успехи.
Да и вообще данная всем довольная одноклеточная масса до чего неизменно же наслаждалась своим более чем явно неправым всесилием.
А заключалось оно прежде так всего в безраздельной власти над людьми и событиями.
И довольно многое тогда, надо сказать прямо, осуществлялось разве что во имя личной славы, а вовсе не во имя общей грядущей победы.
Раз уж победа для них была не столько спасением страны, сколько блистательным пьедесталом.
А пьедестал этот они строили не из камня и не из бронзы, а из чужих костей, чужого горя и абсолютно безымянной крови.
236
И ведь невозможно было ожидать долгого и внимательного выслушивания каких-либо доводов, исходящих от имени совести и справедливости, от этаких безгранично ограниченных и зверски тупых солдафонов.
Члены военсоветов, беспрестанно жившие за густой занавесочкой тылового благополучия, честь и славу Краснознаменной армии могли разглядеть разве что на дне стакана с водкой.
А потому и пили они свою «Кровавую Мери», беззастенчиво настоянную на солдатской кровушке, сытно закусывая ее хлебосольными пожеланиями могучего здоровья великому вождю и учителю.
Да уж, все эти по-свинячьи визгливые члены военсоветов в самой своей человеческой сути были, грубо говоря, напыщенно-бесноватыми тыловыми крысами.
Они барски и беспардонно то и дело поругивали недостаточную, по их мнению, активность продвижения фронта, прикрывая свою внутреннюю моральную пустоту отчаянно вескими и совершенно праздными словесами.
И именно в этом, собственно, заключалась их наиважнейшая роль в деле посильного приближения той самой, пока еще только грядущей победы.
Главным же их занятием была краснобайская поддержка максимально быстрого продвижения войск — тем самым нахраписто-убийственным матом, который они без конца доносили до сведения подчиненных посредством телефонной трубки.
А особенно во времена дикого натиска и безумно-бешеных наступлений их звериный рык, мечущий гром и молнии, буквально на ходу перекрывал всякие возражения на другом конце провода — слезливые, басовитые, гнусавые, но подчас куда более разумные.
А по ночам эти пучеглазые вурдалаки геройски ворковали с расписными красавицами, уютно прячась за спинами доблестных воинов, грудью защищавших свою издревле многострадальную родину.
Да только родина эта лишь с виду была до чего неистощимой на всякие людские ресурсы.
237
Однако те, кто всей своей тупой и явно не в меру упитанной задницей столь откровенно восседал над серыми массами простых бойцов, коли вообще уж чего и видел впереди, то лишь одну только ту на редкость безупречно славную цель.
Цена ее достижения их, разумеется, нисколько так явно не волновала.
Причем все те, кто когда-то действительно воевал в Первую мировую, уже давно так успели полностью сменить окраску — в максимально точном соответствии с денно и нощно окружавшей их промозглой, обезличивающей людские души, напыщенно-помпезной сталинской действительностью.
Еще раз — и все о том же.
Именно за это товарищ Сталин и вознес услужливых унтеров-хамелеонов над всей Красной армией, дав им ярко сияющие большими звездами генеральские мундиры.
Они и впрямь за здорово живешь вполне верно исполняли команды членов правительства: выучка у них была еще со времен царской армии, а там дисциплина никогда не хромала.
Об этом, кстати, у Александра Куприна разом так стоило бы поинтересоваться, причем до чего еще более чем конкретно и делово.
Уж он-то в этом деле кое-чего действительно смыслил.
238
Ай да молодцы, большевики!
Взяли они себе в помощники тот доселе бывший царским унтер-офицерский состав, некогда пребывавший в самом подобострастном услужении, и ведь был он довольно схож с тем советским сержантским типом, который возник уже позднее.
И сделано это было лишь ради того одного: чтобы всю ту необычайно дружную армейскую когорту денно и нощно держать у себя под сапогом, в самой лихой узде.
Раз уж яснее то ясного: выдай откровенно расфуфырившемуся бравому холую маршальский мундир — и уж как он тогда ради тебя всеми недюжими силами своего скотского ума весьма прилежно так расстарается.
А между тем разве те трусы из сталинского политбюро, сходу так и поджавшие хвост, не могли хоть как-то собраться с мыслями и превозмочь весь тот свой потный страх?
Они ведь должны были сколь еще щедро уступить подвластную им территорию, но никак не отдавать почти все кадровые войска лютому врагу на заклание.
Захваченный кем-то плацдарм становится по-настоящему своим только после того, как разбита и рассеяна та армия, которую некое чужое государство поставило его защищать.
Но главные государственные задомыслители прежде так всего подумали о том, как бы им вытеснить подлого врага восвояси, а не о том, что армию надо отодвинуть назад, собрать в твердый железный кулак и только тогда и можно будет снова ее превратить ее в ту вполне настоящую грозную силу.
А они, похоже, решили, что атака может быть совершенно спонтанной: главное — бить и бить, а куда, как и с каким последующим смыслом — уже не столь вот и важно.
Да только между тем такие удары немцы легко парировали, одновременно нанося страшные и сокрушительные удары в лоб и в спину самонадеянно раскрывавшимся войскам Красной армии.
Ярким исключением из общего правила был маршал Говоров, которого за его неумолимый педантизм прозвали в армии аптекарем.
Это ведь именно он не сдал немцам Ленинград.
Причем в его штабе никогда не было слышно мата, хотя Говоров отнюдь не был человеком аристократических кровей.
И ведь главное не сдать Ленинград, а затем прорвать его блокаду маршалу Говорову было бы во сто крат легче, если бы людей не оставили фрицам на заклание, не дав им вовремя, должным и упорядоченным образом отойти к дальним рубежам.
То есть ради куда более успешной защиты родины гражданским руководителям страны действительно вот следовало дать немецким воякам чисто временную возможность несколько поближе подобраться в самом начале войны к их до чего бесценным продажным шкурам.
И именно тогда наша доблестная кадровая армия не была бы почти полностью выведена из строя еще в проклятом 1941 году.
И разве в том конечном счете было так уж и важно, погибали ли наши солдаты, оставшись без боеприпасов иногда и вправду безрассудно пытаясь одолеть гитлеровцев голыми руками, или оказывались они в суровом немецком плену?
Так или иначе, эти солдаты уже никак не могли участвовать в последующей обороне своей необъятно широкой страны.
239
А между тем именно как раз для того, чтобы хоть сколько-то избежать этих фактически бездонных «мешков» и «котлов», и следовало, не мешкая, спешно отводить наши войска назад, а не толкать их тупо вперед и только вперед.
Да и вообще главным заправилам агрессивно-массовых стратегий попросту не могло прийти на ум, что вовсе не обязательно бросать войска очертя голову в лобовую атаку на мощную линию вражеской обороны, которую одним бравым наскоком никак так вовсе не сокрушить.
Но этим беспечно-бравым кавалеристам, словно навеки застрявшим в широком седле, никогда не было свойственно действовать здраво, взвешенно и до конца обдуманно.
Всякому надежному и трезвому расчету они неизменно предпочитали оголтело-спонтанную наступательную истерию.
И именно в ее будто бы отчаянно грозной сути они и видели главный козырь успешного продвижения линии фронта строго на запад — и никак не наоборот.
Да и куда им было принять на веру совершенно чужие для них теоретические выводы?
Кто-то, может быть, и пытался им что-то весьма старательно растолковывать, разъяснять, доказывать.
Но все это было им совершенно по барабану.
Они со всей лютой неистовостью верили только в самих себя.
А самым гиблым результатом всех этих тяжких трудов как раз и стало падение дисциплины, утрата веры в грядущую победу, а иногда и прямой переход на службу к лютому зверю-неприятелю.
Причем без немыслимо ярых стараний серой красноказарменной мысли было бы невозможно даже представить себе, чтобы более миллиона советских граждан перешли на сторону врага своего отечества и затем с оружием в руках начали воевать против собственного народа.
Правда, кто-нибудь с сердцем, доверху переполненным самой беспечной самоубежденностью, может сколь еще безапелляционно заявить:
Позвольте-ка, ведь у Гареева черным по белому
