критических для немецкой армии условиях Сталинградского котла, и был наконец действенно освоен самый превосходнейший немецкий опыт.
И прежде всего он заключался в умении сковывать противника в таких жестких тисках, из которых ему затем было никак уж вовсе не вырваться.
Но до тех совсем вот нескоро наступивших более светлых дней чего только еще не бывало на той войне!
И это же надо было додуматься — изречь такую отчаянно бравую и многозначительно эталонную советскую истину: «учиться воевать у противника».
Да только тот лютый противник и близко не был похож на сурового тренера.
На войне всякий противник — это смертельный враг, беспрестанно и мучительно губящий наш народ.
А ему те до чего разнузданно-твердолобые большевики, без единой здравой мысли, тупо смотрели в рот, слепо копируя по букве его тактику военных действий.
Хотя вот между тем в любой такой тактике явно существует самое бесчисленное множество всяких нюансов.
И именно как раз они зачастую и решают кто победит, а кто окажется разбитым и побежденным.
228
Скажем так: летом 1942 года имели место те самые бесчисленные окружения сил Красной армии, бездарно и напролом ринувшихся сломя голову строго вперед и вперед.
Сталинский выдвиженец, наскоро нахлобучивший армейскую фуражку, маршал Баграмян фактически услал войска к черту на кулички.
И потому его вина перед теми, кого он привел к совершенно бессмысленному разгрому, остается крайне тяжелой и весьма трудно изгладимой.
Ведь фашистская Германия в 1942 году еще отнюдь не растратила весь свой огромный боевой потенциал.
Она все еще имела довольно приличный шанс взять верх над армией Советского Союза — особенно если бы советское командование так и продолжало столь же откровенно само подставлять свои силы под ее неимоверно сокрушительные удары.
И уж ясное дело, что в случае нового тяжелого поражения на южном направлении немецкие фашисты едва ли стали бы мешать своим турецким попутчикам или возможным союзникам довершать то, что совсем недавно уже обернулось для армянского народа чудовищной исторической катастрофой.
Впрочем, разве тот новый харьковский котел случился по одной лишь и только вине надутого, как индюк, маршала Баграмяна?
Разумеется, нет.
Он был лишь одним из тех, кто оказался причастен к тому, что многие бессмысленно-бравые наступления тогда осуществлялись без хоть сколько-нибудь делового стратегического расчета.
229
И прежде всего дело тут было как раз-таки в том, что наши войска слишком глубоко вклинились в тыл противника — противника необычайно изобретательного, продуманного и крайне изворотливого.
Причем происходило это как раз-таки потому, что немецкими частями тогда управляли вовсе не слепые и невежественные солдафоны с одной лишь разве что до чего только кривой извилиной.
А впрочем, и та у кое-кого из тех краснознаменных вояк была до чего ведь сколь неизменно направлена, словно стрелка компаса, в сторону правого кармана гимнастерки.
В немецкой армии на тот момент еще царили порядок, расчет и весьма так многократно логически взвешенный прагматизм.
Там вовсе не было принято столь уж бездумно и самонадеянно отправлять миллионы своих солдат так ведь и затыкать бренными телами пулеметные гнезда.
Да и живую силу немцы никогда не считали одним только мертвым балластом.
А между тем именно таким непомерно тяжким балластом она, похоже, уж явно вот вполне и казалась кое-кому из тех краснознаменных горе-стратегов.
И данный тяжкий балласт им и впрямь-таки надо было, совсем уж недолго думая с себя сбросить, а заодно вот желательно еще как-никак задолго до того, как придется, пусть и нехотя, но явно приняться за самое безбожное истребление куда более “ценной” в их глазах военной техники.
230
Бравые мертвецы-большевики, едва так совсем не сгубившие вместе с самодержавием и всякую вообще живую веру в отечество, во всем собственном народе видели лишь аморфную, вялую, серую массу.
Они зорко и бестрепетно слали ее строго вперед, заранее провожая людей на верную смерть своим мутным, почти неизменно нетрезвым взглядом.
А вот разумно и взвешенно рассуждать о том, что только смелый, продуманный маневр и может послужить самым настоящим залогом большого успеха, — это было совсем так никак не про их беспардонно бесчестную большевистскую честь.
Их главной парадигмой всегда оставалось самое непрерывное массовое наступление.
В их глазах важнее уж всего было взять верх над врагом, а не одолеть его умом — и лишь только потом храбростью и силой.
Эти большие люди с мелкими, чисто холуйскими душонками обладали необычайно черствым и восторженно праздным умом.
Почти всегда они видели в своих воинах одни лишь разменные пешки на чрезвычайно широкой шахматной доске.
Мысленно они все шли и шли широкой дорогой к победе, никогда не глядя вдумчиво ни по сторонам, ни под ноги.
И существенной преградой для них вовсе не было то обстоятельство, что многие славные люди навсегда вмерзнут душой в липкую грязь тысяч проселочных дорог.
А штабные крысы тем временем шли от сражения к сражению, отчаянно и безжалостно сражаясь разве что с пробками от радостно выпитого шампанского.
Им и в голову не приходило хотя бы на секунду задуматься, какой чудовищной ценой все эти успехи день за днем доставались их многострадальному народу.
А ведь речь шла о крайнем напряжении его отнюдь не бесконечных сил.
Те, кто сидел далеко за спиной у денно и нощно воюющей армии, витали в облаках страстных надежд и заоблачно скороспелых планов.
И не потому ли советские армии, летом 1942 года под Харьковом слишком так глубоко и неуклюже прорвавшие ряды немецкой обороны, вскоре оказались в глубоком немецком тылу?
И там они завязли, словно в гиблой трясине, снова оставшись почти без всего.
Но ведь немцы, совершая, казалось бы, те же самые залихватские действия, нередко преуспевали!
Вот об как раз этом-то во всю глотку и вопили все те рубаки, умевшие лихо бить ладонями по широко праздничному, а вовсе не скромно и чисто по-военному накрытому столу.
И ведь главная причина всех тех новых поражений состояла именно в том, что главные большевики видели у торжествующего скорую победу противника глубокий прорыв, но не видели того, что строго за ним стояло: связь, снабжение, взаимодействие родов войск, точный расчет и умение вовремя в нужный момент остановиться.
Они копировали бросок, но никак не понимали сам механизма прыжка.
А потому там, где немецкий маневр превращался в жесткие клещи, советский рывок слишком часто превращался в мешок в котором наши войска оказывались крайне легкой добычей.
231
Ну а тот, во всех злых языцех весьма небезызвестный вермахт, именно благодаря бесноватому энтузиазму штабных храбрецов и получил тогда тот жизненно необходимую ему передышку — словно глоток воздуха.
А все ведь могло сложиться совершенно иначе.
Подлинно профессиональное политическое руководство не стало бы давить на мозг армейских военачальников беспрестанными понуканиями и вполне недвусмысленными угрозами.
И ясно как божий день: если бы все тогда пошло совсем так иначе, если бы армейское командование действовало под грубым, но здравомыслящим и безыдейным предводительством настоящего вполне взвешенного политически здравого расчета, немецкую армию долго и упорно гнали бы с советской территории тогда взашей.
И гнали бы ее, весьма так еще возможно, до самого Берлина, где всей этой кровавой сказке мог бы уже в 1943 году вполне так настать более чем неминуемый и бесславный конец.
Да только чего теперь об этом мечтать, если все было сделано совершенно иначе, чем того требовал самый элементарный человеческий здравый смысл.
Настоящей логикой там и близко никак не пахло.
Пахло одной только воинственной истерией отчаянно безумствующих паяцев.
И именно в жестком жесте, в грозной позе, в окрике и принуждении они видели глубокую позитивность, победоносный разум и святое дело защиты родной земли.
232
А между тем именно из всего этого как раз вот затем до чего привольно и произрастала вся та грязь и темень тупого, надменного невежества.
И свои собственные гибельные неудачи — этакое невежество потом до чего же безупречно затем прикрывало одним лишь будто бы самым полным отсутствием всякой должной дисциплины среди рядового состава.
Мало того: собственную тупость и безалаберность вся эта штабная и вечно хмельная элита после войны еще и бездумно восхваляла, превознося ее как главный залог победы, в конце концов все же пришедшей к ним в руки.
И ведь за теми до чего нескромными улыбками этаких крайне суровых деятелей более чем неизменно скрывалось самое полное, бездушное пренебрежение к тем вконец искалеченным судьбам миллионов семей, лишившихся самых любимых и близких людей.
И именно это пренебрежение к жизням собственных сограждан и было тем до чего немыслимо весомым довеском ко всем тем и без того нестерпимым страданиям всего тогдашнего советского населения, и без того вдоволь натерпевшегося горя.
Причем именно из-за явной избыточности наступательных действий после советского контрудара под Москвой немецкой армии было любезно предоставлено время, чтобы постепенно опомниться.
И был он тогда нанесен именно так, считай что растопыренными пальцами, а не мощным кулаком.
Ну и понятное дело, что при данном раскладе у наших до чего только «верных западных союзников» и впрямь нашлось тогда более чем предостаточно терпения и здравого смысла, дабы пока вот еще занимать разве что сколь невозмутимо пассивную, выжидательную позицию.
Поскольку на тот самый момент вовсе так не было вполне окончательно же предрешено, какая это именно сторона со временем все-таки возьмет еще верх.
И именно по этой до чего ведь крайне так неприглядной причине СССР вновь уж оказался в проигрыше и прежде всего в смысле более чем полноценного отдаления последнего часа всей той общей великой беды.
Той самой беды, о которой Владимир Семенович Высоцкий столь проникновенно сложил свои строки в «Песне о конце войны».
233
Все то стремительное продвижение Паулюса на восток, к Сталинграду, во второй половине 1942 года и было самым наглядным результатом того, что фактически в одночасье рухнуло все южное направление советской обороны.
А рухнуло оно как раз-таки потому, что Сталин со всеми своими прихвостнями в военном деле не мог помыслить ничего хоть сколько-нибудь сложнее драки на кулачках.
Все эти крайне бестолковые попытки до чего наскоро прогнать «до хаты» невыносимо кичливого противника, который, словно соседская свинья, снова ведь залез никак не в свой огород, весьма плачевно закончились разве что новым его весьма же рьяным преуспеянием.
Причем как раз-таки преуспеянием в деле защиты той самой российской земли, которая была ему на редкость доселе явно чужой.
И это именно в подобного рода залихватской деятельности гитлеровцы тогда уж, как никто другой, чудовищно поднаторели.
234
И ведь совершенно так заранее ясно: никаких человеческих сил не хватит, чтобы тупо утопить врага в крови собственных солдат.
Нечто подобное могло бы вполне сработать разве что в какие-нибудь безумно давние времена, но вовсе не в условиях
