дезертиры, годами отсиживавшие себе зады в уютных кабинетах, нарочито солидно и беззастенчиво только вот и задавали солдатам именно такой вопрос — остро вонзаемый в чью-то геройскую грудь под видом донельзя беспристрастного дознания:
«Почему ты не помер, как надо, как положено тебе по ранжиру»?
Это слова из песни Александра Галича «Вальс, посвященный уставу караульной службы».
И в них, по существу, заключена вся мерзкая канцелярская логика послевоенного спроса с выживших: не почему тебя оставили без патронов, не почему тебя бросили без связи, не почему тебя загнали в окружение, а почему ты, оказавшись там, не помер как оно тебе было положено вполне по уставу.
220
И это только тогда, когда враг стал стремительно подбираться к самой Москве, все вдруг начали делать так, как то изначально и полагалось по военной науке, а не по идеологически выверенному, но совершенно не оправдавшему себя блажному и чисто идеологическому сценарию.
А между тем напрасно было пытаться любой ценой удерживать за собой каждую пядь территории, все глубже и глубже при этом наматывая на нацистский штык кишки доблестной Краснознаменной армии.
А между тем вплоть до того злосчастного момента, когда гитлеровские части оказались почти у стен Москвы, все еще так и звучали точно те же визгливые окрики.
И эти окрики подчас лишь разве что прибавляли и без того совсем беспрестанной паники.
А следовательно Москву удалось отстоять вовсе не благодаря одной только жесткой и беспринципной дисциплине.
Нет, это безмерно радостное событие произошло прежде всего потому, что тех, кто умел только гнать солдат прямо вперед, наконец несколько поурезонили.
И тем самым дали возможность людям, вдумчиво учившим теорию войны, без лишних помех делать свое ратное дело.
Однако до тех невообразимо тяжких дней, когда враг вплотную приблизился к воротам столицы, главным рычагом управления в армии слишком так часто оставался один лишь грозный рык штабного начальства.
А между тем при нормальной системе командования старший военачальник сначала выслушивает возражения нижестоящего подчиненного, а уже затем принимает строгое и ответственное решение.
Но у товарищей большевиков все было явно иначе.
А потому и той чисто большевистской дисциплиной в армии все вот тогда и пропахло буквально насквозь — словно озоном после грозы.
Смотрит комбат диким взглядом на трубку, из которой на него с неистощимой матерной силой повеяло этим самым штабным озоном, и невесело думает: как же он теперь посмотрит в глаза своим младшим командирам?
Ему велят наступать, когда войска всего фронта уже пора спасать от окружения — грамотным, слаженно и умело действующим противником.
А у нас ни должного порядка, ни логики в приказах сверху порою не было и в помине.
Максимум кто-нибудь поумнее отрывисто, словно злая псина так вот и взлает:
«Действуй по обстановке. Как сам знаешь».
Но никакой настоящей слаженности действий при этом все равно уж явно не возникало.
А ведь при данном суровом раскладе грамотный, хорошо обученный военному ремеслу противник быстро обнаруживал самые так слабые места нашей обороны.
И именно по ним затем бил своим гранитным кулаком.
А в образовавшуюся брешь тут же перла такая силища, что остановить ее с боков или с рваных краев данного прорыва зачастую было уже никак почти невозможно.
И это потому самые упорные командиры в конечном итоге нередко оказывались в самом глубоком немецком тылу.
А трусы, напротив, имели все шансы остаться в строю.
Именно потому, что они умели вовремя со всех ног драпать, едва начинало жареным пахнуть по самые те еще ноздри.
К тому же они прекрасно умели юлить перед кем надо всей своей низкопоклоннической душой — словно собака лохматым хвостом.
К ним и впрямь было уж довольно так трудно подкопаться.
Им не приходило в голову огрызаться, требовать кого-то несколько повыше званием и посерьезнее — такого, кто сам нюхал окопную гарь, а не просиживал штаны в штабной тиши над бумажками.
Нет уж, такие люди были на редкость «самокритичны».
Они просили пощады, слезно каялись и обещали доказать свою полную и беззаветную преданность партии в любом воинском звании.
Да и перед вышестоящим начальством они весьма так стыдливо умели всячески изворачиваться с тем еще самым подлинным мастерством.
Хитрость и гибкость более чем нередко позволяли им оставаться в обойме.
А честных куда чаще разжаловали, отправляли рядовыми в штрафбат — а то и вовсе без лишних разговоров ставили к стенке.
221
И тогда это действительно было в самом так том еще считай уж порядке вещей.
Всякий командир Красной армии должен был быть идеологически выдержан и суетливо невоздержан в до чего так восторженном выпячивании главной роли коммунистической партии в деле грядущей победы.
А искренние критические замечания в адрес армейского, тем более партийного начальства, были ему совершенно никак не к лицу.
Виновные в подобном очень даже быстро лишались погон, а то и собственной головы.
А между тем люди, ошеломленные мощным немецким натиском, вполне так могли сдуру ляпнуть что-нибудь лишнее, не успев даже до того весьма уж хорошенько подумать.
А результат такого неосторожного слова был заранее всем хорошо так известен.
222
Ну а в особенности это самым так прямым образом касалось всей той до чего безумной наступательной истерии в самом еще начале войны, которая сходу сводила на нет всякую возможность существенного сдерживания могучего нацистского агрессора.
А между тем грамотная оборона есть истинный залог грядущей славной победы.
Без действенной самозащиты великан никогда не устоит перед натиском ничтожного карлика — даже при том, что нож в руке у великана будет вдвое длиннее и втрое острее.
Под занесенную руку можно будет ловко поднырнуть.
И если человек никак не был обучен выстраивать вполне надежную линию собственной обороны, то никакая природная сила не спасет его от точного и внезапного удара.
Хорошо еще, что чувство самосохранения у главных большевиков от одного только страха тогда все-таки не вытекло из их мозгов прямиком вот наружу.
Да только зачастую пеклись они вовсе не о чужой жизни, а разве что о той неминуемой смерти всего и вся, которая могла добраться и до них самих.
К тому же врагов с друзьями они частенько путали и более чем явно так вовсе небезосновательно.
А то и сами, собственной верной рукой, старательно меняли их до чего еще строго местами, беспрестанно перемешивая все вокруг до полной нравственной и политической неразберихи.
223
Расстрел или прямая угроза расстрелом в их глазах и были самым так наилучшим подспорьем в деле защиты их немыслимо всемогущей и славной социалистической родины.
Главные по части бдительности кадры в те гиблые времена были лучше всего натасканы именно на самое яростное подталкивание всех, с их точки зрения, «бессовестно нерадивых» кадровых военных.
И ведь с той весьма же чистопородно большевистской точки зрения именно это и должно было вполне так еще поспособствовать достижению самых немыслимо славных, геройских побед.
Более того, в их безмозгло узком и убогом понимании именно в этом и заключался наиболее действенный метод предотвращения всяких вот возможных военных катастроф.
То есть катастрофу, по их разумению, следовало предотвращать не расчетом, не связью, не снабжением, не грамотным маневром и не уважением к профессиональному мнению, а страхом, угрозой и готовностью немедленно поставить человека к стенке.
224
Кроме того, в весьма так насущном деле четкого и ясного осознания главных причин неизбежных бед фронтового бытия подобные люди, как всегда, рвали жилы лишь в одном до чего определенном же направлении: накладывали на все и вся сколь откровенно красный оттиск сугубо карательных действий.
И только тогда, когда большевики всею своей шкурой почувствовали, что происходит нечто до чего еще явно неладное, они хоть и нехотя, но явно все-таки всполошились.
Тогда-то они и вспомнили, что где-то существуют знания, до чего давно уж проверенные долгими веками.
И, чего это тут вообще ведь только попишешь, данные знания явно находились совсем за пределами их сколь воинственно невежественного восприятия жизни — той самой жизни, которая при них явно не изменилась к лучшему ни на йоту.
И именно поэтому им вполне уж поневоле пришлось до чего незамедлительно разом начать более чем стояще приноравливать свой весьма сноровистый большевистский пыл ко всем тем исключительно будничным реалиям войны.
А иначе их до чего неизбежный и уже совсем так близкий конец стал бы совершенно вот вовсе-то неминуем.
225
Причем как уж тут злобно ни запугивай собственные военные кадры всей силой примитивного невежества — одним только этим явно ведь ничего не исправишь и не переменишь.
Столь хорошо опробованные методы никак не могли помочь справиться с тем, что можно было вывести из плена бравых иллюзий только одним способом — точным логическим расчетом.
И даже Сталину со всей его чудовищно безликой кликой в конце концов стало хоть как-то, пусть и с великим трудом, до конца понятно: зловещие перипетии военно-политической обстановки вовсе не удастся переменить к лучшему воззваниями, лозунгами, репрессиями и расстрелами.
Действовать тут следовало иначе — медленно, тяжело, однако же путем разума, а не грубой силы.
И ведь тем более будет вовсе никак не добиться чего-либо подобного именем безмозгло-бравой идеи, работавшей во всем как есть явно уж наподобие выхлопной трубы.
И именно поэтому большевикам до чего явно только лишь вынужденно пришлось разом отставить в сторону все свои отчаянно верные постулаты марксизма и вооружиться совсем доселе чуждым им здравым умом.
И это как раз-таки только тогда возле самой Москвы и было вырыто огромное количество противотанковых рвов и заложено немалое число минных полей.
226
Однако же стоило только мертвенной бледности неминуемого поражения разом смениться нежным румянцем суровой наступательной истерии, как тут же вновь и возобновился тот нескончаемый праздник восторженно-слащавых демаршей по поводу неистощимо бравых сил всей своей армии.
А заодно снова же зазвучало отвратительное воронье карканье о судьбе противника, будто бы заранее обреченного на неуспех и чрезвычайно так вовсе вот неумелого.
И чего уж еще стоили эти слепо-праздничные настроения нашей некогда безудержно необъятной всеобщей отчизне?
И именно так в весьма строгой же связи с этой тактикой в 1942 году вновь вот случилась почти та же петрушка, что и в 1941-м, — только на сей раз с точностью до наоборот.
227
Правда, к тому весьма так беспокойному началу 1942 года война уже, пожалуй, чересчур затянулась.
А следовательно сталинским асам пришлось, пусть и нехотя, но явно начать все-таки то и дело выслушивать своих талантливых военных.
Но и эти более или менее здравомыслящие люди, а в особенности в области суровой практики, а не одной только сухой теории ведения войны, были во многом как есть весьма слабоваты.
Многих из них учили наспех, однобоко и сугубо по-марксистски.
А иногда их учили те люди, что всей душой ненавидевшие новую власть.
И только в 1943 году, при самых
