длинным списком людских потерь.
248
И ведь почти все высшее командование, действительно так достойное своих погон, было отдано на заклание репрессиям 1937 года.
А среднее и низшее звено затем нелепо и бессмысленно утопили в гулких котлах 1941-го.
А между тем подобных ужаснейших перипетий могло и не быть в самых так будничных реалиях Второй мировой войны.
Однако смерть и кровь, пролитые понапрасну, как раз и стали платой за дикие иллюзии успешного и чересчур поспешного вытеснения нацистского ворога с навеки родной советской земли.
Буквально все тогда обернулось прямо противоположным образом — именно из-за тех самых до чего неумелых, плохо организованных наскоков на грамотного, весьма оптимистически настроенного и в самом начале войны действительно необычайно грозного же противника.
А исключительно потому он и сумел почти вот на самую недобрую половину действительно осуществить то, что им было задолго так заранее еще намечено, а именно то самое до чего еще нещадное превращение славян в стадо безропотных рабов.
И ради избавления от подобной участи с самого вот начала войны как раз и следовало прежде тех еще всяких идеологических аспектов день за днем принимать в самое пристальное внимание до чего быстро изменяющуюся боевую обстановку.
Потому что данные перемены, нагрянувшие столь резко, словно пулеметная очередь, требовали самых незамедлительных и здравых решений.
А для их последовательного принятия нужны были душевные силы.
И найтись они могли только у человека, в груди которого бестрепетно бьется настоящее мужское сердце.
Именно такой человек не побоится принимать до конца самостоятельные, взвешенные решения.
А если в душе полководца нет отчаянной смелости, тот никогда не решится проявить личную инициативу — разумную, ответственную и действительно, как и вполне на редкость же более чем существенно во всем тогда необходимую.
Но поскольку в то серое всем своим духом время без указки с самого верха никто почти вот явно не смел даже и слова вымолвить, ужасные события никак не заставляли себя долго ждать.
Враг точно ведь не станет настойчиво спрашивать разрешения на продвижение своих сил, если ему не оказывают должного отпора.
А должного отпора не будет там, где у командира нет полномочий для стремительного маневра.
И именно поэтому все дело защиты родины так быстро пошло тогда совсем под откос.
И той наиболее наглядной первопричиной этого было как раз то, что мыслить абстрактными категориями являлось самым так весьма обыденным уделом всякого рода политических комиссаров.
Они почти никогда не принимали в расчет серую, промозглую, лишенную бравых лозунгов, но зато при этом совершенно так реальную действительность.
Да и как могло быть иначе, если все их до чего низколобое самосознание было весьма старательно ослеплено, а главным делом их жизни оставалось разве что самое ревностное служение безликому большевистскому мракобесию?
По самой своей фанатической природе они не были нисколько так богобоязненны.
Они всегда и во всем были бессердечно, неотъемлемо и всеобъемлюще правы.
А между тем внезапно меняющаяся обстановка подчас была попросту именно так вопиющей.
И потому трудное положение дел требовало не идейного визга, а бытового, пристального и сурового внимания к реальности.
Но колоритным комиссарам неизменно же требовалось нечто другое — идейно выхолощенное, «чистопородно» общее содержание.
И они, пожалуй, сгубили бы армию на самом том еще ее корню, отдай им главный правитель всю полноту власти на местах.
Чего стоит один только приказ сталинского палача Льва Мехлиса, одним росчерком пера запретившего солдатам в северном Крыму окапываться, потому что это, видите ли, выражало самые явные пораженческие настроения.
А между тем окапывание зачастую спасает от множества мелких осколков, способных вонзиться в самые чувствительные участки тела.
И когда этот ярый догматик сталинской тактики и стратегии отдавал подобный приказ, ему было совершенно безразлично, кто именно окажется под огнем без окопа: русский, украинец, белорус, казах, татарин, еврей или кто-либо еще из тех, кого власть одинаково привыкла считать одним только расходным материалом.
Комиссарская догма не различала людей.
Она различала только лозунг, приказ и меру покорности.
249
Правда, те самые вполне настоящие военные люди, как только могли, невесело и хмуро остужали бравых комиссаров, чтобы те вовсе не смели проявлять сколь еще чрезмерное свое усердие в практических сферах армейской жизни, а тем более не ко времени и не к месту.
Ясно давая им понять, чтобы они ограничились только вот своей тягучей жвачкой всяких броских лозунгов.
Ведь этим никак не в меру говорливым политработникам от всей души же полагалось изящно излагать тезисы до чего чудовищно криворотой красной пропаганды, устремленной в самые так вовсе невообразимые дали.
Да и вообще, если комиссары хоть на что-то действительно были годны, так это разве что на то одно: проникновенно и пафосно призывать людей идти вперед и только вперед — на совершенно так вовсе безыдейные мины и пулеметы.
А вот действовать неспешно, обдуманно и не губить людей попусту они явно так не были обучены вовсе.
Им была важна одна лишь только крайне свирепая массовость и самая незамысловатая идейность глубоких прорывов немецкой обороны, построенной вовсе не наспех, а по всей строгости военной науки.
И если бы не сдерживающая рука профессиональных военных, Красную армию неминуемо ожидала бы самая верная гибель.
Да и вообще ее тогда ожидала бы участь тех случайно уцелевших в глухом лесу, чудом пока еще недобитых остатков некогда до чего широкого и бравого войска.
Ведь враг в самом начале войны только лишь нагло пер вперед и вперед.
И вот в этот самый момент всем этим безвылазно засевшим в штабах полков и дивизий стратегам вдруг до чего искренне захотелось доблестно, строго и деловито разом так еще покомандовать всем вот сразу и вся.
Захотелось им до чего невозмутимо покрутить рулем и почувствовать самих себя самыми так бескомпромиссными спасителями славного отечества.
И все это при том, что никого из их числа вовсе нельзя было подпускать и на пушечный выстрел к решению самых конкретных задач войск.
Эти вконец безголовые комиссары лишь еще сильнее усугубляли и без того невосполнимый ущерб, наносимый стране жесточайшим вражеским нашествием.
А потому уже не столь оно было и важно, отчего именно возникали окружения крупных воинских соединений.
Происходило ли это оттого, что части Красной армии вовремя не отводили с совершенно невыгодных для обороны позиций, или оттого, что войска бездумно отправляли вперед и только вперед, — существенного значения это уже почти никак не имело.
И в том, и в другом случае итог был только один.
С разумно организованной военной мощью в самом начале войны было быстро, надолго и по-комиссарски бескомпромиссно совсем так покончено.
250
Причем подобная практика была ничем иным, как самым ведь беспрестанным и крайне нелепым втаптыванием собственных вооруженных сил в ту до чего невообразимо вязкую илистую грязь.
А кроме того и было во всем этом и нечто от фактической до чего преждевременной же передачи своих войск на всю дальнейшую поруку заклятому врагу.
Головотяпство подобного рода нынче дочиста отмывают мнимым и надуманным отсутствием строгой военной дисциплины.
А между тем на самом деле оно объяснялось одним лишь и только самым полнейшим отсутствием житейского ума.
У кого?
Да как раз у тех, у кого он и должен был находиться на своем законном месте.
Раздарили они фрицам свои войска.
В самом деле, раздарили — всласть, мерзко и бездумно.
Славы для самих себя только хотели, а о судьбах живых, конкретных людей вовсе и не подумали.
И к чему вообще могла привести подобная бесславная тактика, если бы не тот самый терпеливый во всем этом мире народ, сумевший, несмотря ни на что, выстоять в ту до чего безжалостную лихую годину?
Никто, кроме него, явно не сумел бы путем нечеловеческих усилий, сжав зубы, так долго терпеть немыслимые страдания и все-таки продержаться то самое вполне положенное время.
И, как ни горько будет это признавать, но разве что, сколь поспешно переложив множество взрослых обязанностей на тех бесчисленных малых детей, страна и смогла в годы Великой Отечественной войны — немыслимо тягостно, но все-таки выстоять.
Причем это была прямая заслуга народа, а вовсе не бесчестной, поначалу как есть до крайности скупой на награды, нечестивой и бесовской сталинской власти.
Этим басовито-бравым демагогам неизменно было нужно разве что, то одно: все новых и новых оловянных солдатиков бездумно и без счета подкидывать в нацистскую печь, дышавшую адским жаром.
251
Причем существует тот до чего яркий исторический пример совершенно иного, действительно мудрого поведения.
И поведение Александра Первого вполне тут можно было бы привести здесь как самый наилучший пример передачи непосильного бремени власти в достойные для того руки.
Во всяком случае, этот государь действовал во время вражеского вторжения совершенно так явно иначе, чем господа большевики, наспех сменившие одну монархию на другую.
Наполеон в своих мемуарах писал об этом с невообразимо прискорбной миной, будучи впервые повержен оземь хитроумной тактикой российского войска.
В России Наполеон довольно быстро сник, превратившись из бывалого охотника в загнанного зверя.
А все потому, что именно в России его обошли в тактическом отношении — причем способом, который с виду и впрямь мог показаться ему до чего нелепым и едва ли не бездарным.
«Но за Неманом меня ждал некий невиданный казус: я не мог разбить русских, потому что никак не мог их отыскать. Впереди был только дым — отвратительный запах гари от спаленных деревень.
А сзади меня преследовал другой запах — страшный трупный запах павших лошадей. Они сотнями дохли от бескормицы и нестерпимой жары.
И вскоре стало понятно: русские решили изнурить мою армию трусливым отступлением по нищей местности, избегая вступить в генеральное сражение.
Отступая, они увозили и население, и все припасы.
Они не оставляли ни лошади, ни коровы, ни барана, ни жалкой курицы — только полусгоревшие избы.
Мне передали слова царя, отступавшего вместе с армией: “Если императору так хочется, я доведу его до Урала… если он прежде не умрет с голода”. Тактика варваров!»
И ведь никак не ожидал огненосец Бонапарт, что его столь злокозненно и, прямо скажем, лишь разве что с виду бездарно загонят в угол тактикой выжженной земли.
А он, словно баран, все пер и пер вперед.
Причем Гитлер вряд ли был хоть сколько-то намного умнее и благоразумнее.
Однако и его ума хватило на то, чтобы почти по букве скопировать тактику русского войска — только с точностью до наоборот.
То есть при всем своем неестественно медленном отступлении гитлеровцы применили стародавнюю тактику выжженной земли уже против советской армии — и притом на ее же родной земле.
252
Ну а в том исключительно знаменательном 1941 году советские руководители суетливо обсуждали явно совсем уж нечто иное.
Думали они тогда вовсе не о том, о чем следовало им,
