напрягая при этом мозг действительно рассуждать.
Они откровенно и безалаберно грезили грозными контрударами, беспрестанно ерзая на своем, как назло, внезапно ставшем шатким стуле.
И этот стул служил им отнюдь не во имя какого-то отвлеченного народного блага, а прежде всего ради их собственного самодовольного удовольствия.
В тот жуткий час всенародной беды кремлевские воители, размахивавшие языком как помелом, так и не сосредоточились на том хоть сколько-то разумном решении всех тех критически важных задач.
А между тем на повестке дня тогда стояла чудовищно спешная необходимость их самого безотлагательного разрешения — во имя будущего спасения нашей тогда еще общей родины.
Но у этого правительства существовали совсем другие мотивы для проведения в жизнь тех или иных своих достославных решений.
Главные заправилы всех дел в тогдашнем СССР, мечтательно устремив свой понурый взор в самую дальнюю даль, рассуждали преимущественно о высших материях глубокомысленно-марксистского мировоззрения.
К его бравым постулатам они были сколь еще основательно прилеплены целым возом тщательно заученных праздных слов.
И являлись они, по существу, почти по-деревенски вечно хмельными рабами собственной невежественной восторженности.
А потому объективная реальность довольно редко прорывалась в их сознание.
Да и когда все-таки прорывалась, она вызывала в их душах один лишь дикий переполох, а вовсе не серьезное осознание личной ответственности за мрачное будущее великой страны.
Партийным деятелям было куда важнее ненароком не обслюнявить свои мокрые ладошки и не забыть срочно вывезти ценные папочки.
А вот вовремя отдать строгое распоряжение о самом незамедлительном подрыве стратегически важного моста — нет уж, ничего подобного они никак не могли сделать без соответствующей дозволительной санкции высшего начальства.
А высшее начальство, ясное дело, тогда только и могло, что помалкивать себе в трубочку.
Провода-то давным-давно были сколь еще резво перерезаны пронырливыми немецкими диверсантами.
И работали эти диверсанты складно и действенно.
И именно поэтому немецкие войска столь чудовищно быстро и продвигались строго вперед.
Причем теми же темпами все это могло бы продолжаться и дальше.
И если ничего подобного в полном объеме тогда все же не случилось, то произошло это лишь потому, что такая-сякая большевистская власть со временем все-таки одумалась.
А потому и начала создавать широкие оборонительные сооружения.
Но если бы эта единокровно-паразитическая когорта с прежним энтузиазмом продолжила цепляться за наступательную тактику, ни в чем себя не оправдавшую, гибель всей страны стала бы почти тогда неизбежной.
По мере мощного и непрерывного продвижения немцев в глубь страны возможный крах все-таки несколько отрезвил головы тех, кто думал вытеснить врага со своей территории, дав ему наудачу здоровенного пинка.
И ведь ради успеха в этом величественном начинании доблестным воинам самых разных родов войск почти без перерыва вменялось в обязанность вслепую, день и ночь, контратаковать.
Но никакого успеха таким образом добиться было нельзя, потому что тылы для самого так планомерного и продуманного продвижения вперед еще не были никем действительно подготовлены.
А потому подобное движение во всем и напоминало раскрытие собственного тела под удары в самой простой драке.
С той лишь разницей, что в 1941 году при таком раскладе погибли или тяжко пострадали многие миллионы людей, а не один отдельный человек.
Да только на этакие немыслимые человеческие жертвы партийным бонзам было более чем искренне наплевать.
Им ведь вовсе ни к чему было даже в уме горестно и вдумчиво подсчитывать их снова и снова.
У сталинских выдвиженцев и бездушного сердца в груди не было: этот биологический орган в их теле был искусно выточен из необычайно твердого кремния.
И уж об этом товарищ Сталин всегда пекся в самую первую очередь.
253
И по большей части именно вследствие немыслимо колоссальных «полководческих» усилий отчаянно бойкой партократии этот могучий заслон довольно же быстро пошел самыми многочисленными трещинами.
Да и вообще армия, после того как ее превратили в безбожно простую бейсбольную биту, оказалась в совершенно беспомощном и гибельном положении.
Ее безумно швыряли в битву, словно корм голодным волкам, а не вводили в бой постепенно, расчетливо и сообразно реальной обстановке.
Именно в этих условиях геройство наших воинов и пересилило полнейшую интеллектуальную немощь свежеиспеченных сталинских военачальников.
А что тут поделаешь, если в настоящем военном деле они, говоря прямо, ни уха ни рыла явно не смыслили.
254
А между тем деятельно управлять всею армией кому-то в те грозные дни все-таки надо было.
Вот этим и занялись окаянные дурни, умевшие при каждом удобном случае солидно строить геройствующие рожи и стоять навытяжку перед высшим партийным начальством, аки рыкающий пес.
Они со всей своей неистово пустоголовой прямотой проникновенно внимали директивам ставки усатого главнокомандующего.
Спорить с ними было почти бесполезно: они были надменны, амбициозны и необычайно спесивы.
То были люди считай так искусственно созданные.
Они и дышали-то лишь по рьяному заданию партии, а никак совсем не иначе.
Их интересовали одни только большие цифры грядущих побед и доблестных достижений.
А неприметные простые советские граждане во всех их стратегических расчетах играли вот разве что роль разменных пешек на шахматной доске.
Их маленькие жизни явно не брались при этом в какое-либо отдельное и хоть сколько-нибудь вообще существенное внимание.
Для подобного рода злосчастных стратегов людские ресурсы сколь еще неизбежно являлись одной лишь и только вполне имеющейся в наличии живой силой — и ничем более.
Хоронить их?
А зачем это нам?
Теперь они все, как один, стали бесхозными, бесполезными и ненужными во всем том большом социалистическом хозяйстве.
И это лишь в самом конце войны, когда это стало уже явно никак неудобно перед всею Европой, наших солдат после боев начали куда более тщательно собирать и хоронить.
Да и вообще в ту пору царствовал принцип абсолютизма власти, а всякая отдельная человеческая жизнь была всего лишь былинкой, уносимой ветром.
Из всего этого само собой следовало, что люди должны были проливать свою кровь не за родных и близких, не за родное им, несмотря ни на что, отечество, а за безликий и безответственно своенравный коммунистический строй.
И строй этот был навязан им безо всякого спроса — путем обесчещивания всего того прежнего, отныне сколь уж бестрепетно проклятого прошлого.
255
С людьми и раньше на Руси, конечно, никогда особенно так вовсе не церемонились.
Однако тот столь откровенно на одних только словах победивший все старое зло пролетариат стал той еще чрезмерно всемогущей силой, в глазах которой каждая отдельная частичка сама по себе уж никак ничего вовсе не значила.
И эту беспрестанно пополнявшуюся свежими кадрами живую силу в Красной армии слишком часто предпочитали ценить куда меньше, чем быстро тающие, но совершенно необходимые на войне боеприпасы.
Боеприпасы ведь надлежало использовать весьма целесообразно.
За них предстояло держать строгий ответ перед начальством.
А простых людей — зачем их было денно и нощно подсчитывать?
Кто, где, когда и сколько их полегло в один ряд, подчас до чего явно совершенно зазря, — об этом тогда совсем не слишком любили же думать.
Да славно так выдрессировали тогда всякое, то над простым солдатом начальство сталинские армейские выдвиженцы эпохи 1937 года во главе с самым бесславным из них — товарищем Жуковым.
И как вот то ему однажды же довелось смачно и самокопательно вымолвить:
«Армией командую я и сержант».
И ведь это вполне в духе командующего не современным доблестным войском, а некой безудержно всемогущей солдатской оравой.
А та все свои громкие победы привыкла добывать, прошибая себе дорогу мощным лбом сквозь железобетонные стены.
Причем главным тараном тут были именно человеческие жизни, а вовсе не трезвый и строгий расчет.
И все это как раз только потому, что сознание Жукова было насквозь пропитано унтер-офицерским, бестрепетно верным царю и отечеству старорежимным воспитанием.
Что с молодости было крепко вбито в его мозги, то на всю жизнь там раз и навсегда там так и застряло.
Владимир Дайнес. «Жуков»:
«Будущим унтер-офицерам не прививали навыков человеческого обращения с солдатами, не учили их вникать в душу солдата. Преследовалась одна цель — чтобы солдат был послушным автоматом».
И вот в том наиболее первом во этом мире пролетарском государстве все это и приобрело затем вполне конкретную форму крайне тупого использования серых масс в качестве штык-ножа.
А потому насущные задачи теперь ставились уже никак не солдатам как самым отдельным живым людям, а прежде всего невежественной и слепой силе масс — как то, в той весьма свойской манере чересчур уж заумно, и завещал великий Карл Маркс.
256
Снова и снова — и все о том же.
Той наиболее главной задачей армии в те до чего еще немыслимо отчаянные первые месяцы войны как раз и стала самая непомерная ноша ответственности, поспешно возложенная на плечи строевых командиров.
И основные ее постулаты при этом заключались только в том одном: без тени стеснения им еще предстояло схватить подлого врага за шиворот, а затем на одном дыхании и вытеснить его за всякие пределы Советского Союза.
Ну а несколько позднее и погнать его куда-нибудь значительно подалее на запад.
Ну а самым прямым результатом данной безумно-бравой стратегии как раз и стали бесчисленные окружения частей и соединений буквально всех родов войск Красной армии.
Воинам этих частей, вполне при этом естественно, только лишь и светило совсем так безвременно остаться в самом глубоком вражеском тылу.
Причем, кроме всякой вот напрасной гибели, их подчас ожидал еще и тот невыносимо тягостный плен.
Прорывы, конечно, случались, но вернуться к своим удавалось лишь очень немногим.
Люди с боем вырывались из тыла противника мелкими, разрозненными группами.
И главное тем самым бесславно-плачевным результатом всех этих больших и малых «котлов» как раз и стало вязкое, словно трясина, почти полное уничтожение многих советских армий.
Причем предпосылки к этому были созданы не столько хитроумным противником, сколько своими же главными тыловыми военачальниками.
То есть основную победу над здравым смыслом отпраздновали именно те, кто никак не хотел мириться со всем тем более чем на редкость очевидным.
А потому никто из них не желал более чем своевременно отступать, не вступая в кровавый и бескомпромиссный бой с безудержно вторгшимися на нашу территорию гитлеровскими частями.
И все это произошло именно потому, что большевики неизменно мыслили весовыми категориями разве что одного конкретного человеческого тела.
А потому и не нашлось никого, кто сумел бы веско разъяснить членам Политбюро, что армия — это та самая чудовищно массивная махина.
Ее нельзя мгновенно и успешно устремить строго вперед одним только бешеным усилием воли.
И вот будь во главе
