требуется, куда только большее время, чтобы встать, отряхнуться, прийти в себя и занять более или менее боевую позицию.
И по всей своей протяженности данный процесс занимает значительно более времени, чем то требуется одному тому отдельно взятому человеку.
И вот если бы отступление было осуществлено не второпях, а разумно, последовательно и организованно, то поражения тяжелого первоначального этапа войны носили бы куда менее вредоносный характер.
Величайший трагизм начала войны заключался уж именно в абсолютном неумении политического руководства СССР воспринимать как должное самую неотложную необходимость перегруппировки войск.
Красной армии тогда вовсе не следовало лезть, как медведю на рожон, раз за разом пытаясь наносить врагу яростные контрудары.
Вперед и только вперед можно было повести массы солдатского племени лишь к той совершенно бессмысленной смерти.
Однако товарищ Сталин мысленно уже насаживал на штык всех тех немцев, вместе взятых, а потому о каком-либо значительном отступлении он и слышать никак не хотел.
А между тем армия точно вот не кулак и не палка, которую можно мгновенно развернуть в любую сторону.
Армия — это огромный можно сказать живой организм.
И если этот организм сбит с ног, то приказать ему немедленно бежать строго вперед значит уж разом поднять его на вражеский штык.
262
Именно поэтому его измызганные кровью и грязью солдаты затем должны были вполне же самостоятельно выбираться из повальных окружений — да еще и по сплошному, бескрайнему бездорожью.
А между тем по ясному и четкому приказу сверху они явно могли бы отступать по тем наиболее главным магистралям своей страны.
И, между прочим, именно при таких обстоятельствах им и было бы куда проще день за днем оставлять фрицам всякого рода смертоносные гостинцы в виде танковых и противопехотных мин.
А разминирование — это всегда кем-то потерянное время.
И время это, ясное дело, работало бы вовсе тогда не на фрицев.
Кроме того, организованно отступающие части могли бы, перейдя через мосты, тут же их вслед за этим разом взрывать.
А тем самым они замедляли бы блицкриг не до чего только бесчисленными людскими потерями, а тем необычайно огромным количеством всяческих водных препятствий.
Наведение понтонных мостов тоже ведь явно потребует времени — и времени довольно порядочного.
Да и для того, чтобы беспрестанно мешать их самому неспешному возведению, вовсе не было нужды держать у каждой захудалой речушки силы целой армии.
А вот отсутствие разумных планов отступления не только могло, но и часто так вполне приводило к тому, что многие мосты тогда захватывались немцами абсолютно же целыми.
И потому их танки могли вольготно переезжать на другой берег и преспокойно переть себе дальше.
263
Да и вообще, надо бы здесь прямо и полностью к месту заметить: армия, отступающая по разумному приказу, — это, прежде всего вполне так боеспособное войско.
И уж никак не тот сброд, отчаянно блуждающий по лесным лугам да болотам с зыбучей трясиной и кувшинками.
А оружие?
Сколько ж его тогда, на всеобщую нашу беду, досталось вот фрицам без всякого боя — фактически даром и на самую большую и искреннюю радость?
А между тем, действуя как раз-таки согласно простому житейскому уму, можно было даже и при довольно спешном отступлении успешно отстреливаться и наносить врагу весьма ощутимый урон.
Вовсю уж только ведь драпая, да так лихо, чтобы аж пятки сверкнули, армия до чего неизбежно роняет свою честь и достоинство, совсем так подрастеряв в непролазной грязи свои боевые знамена.
И именно подобного рода жутко-зловещие события действительно как раз и имели место в самом начале той ведь Великой войны.
Главной же первопричиной всего этого был тот самый панический страх бездушного и крайне умом тщедушного политического руководства страны.
Главные большевики мигом наделали в штаны, а потому и начали более чем безапелляционно отдавать приказы, никак так при этом несовместимые с жизнью миллионов граждан той и поныне не совсем еще мертвой советской державы.
И происходило все это как раз в те дни, когда огромные массы простых людей проявили высочайшее мужество и героизм, совершенно не свойственные чисто так мнимым вождям мирового пролетариата.
264
И все дело тут было явно не только в чьих-то чисто ведь личных человеческих качествах.
Все эти лизоблюды были, прежде всего, верными слугами пламенно-черствой идеи.
Их политически «извечно потное» мышление было сколь еще беззастенчиво угодливо ко всем казенно-бравым партийным тезисам и до крайности безукоризненно просто.
Из всех его ярких образов нагляднее всего выделялся именно этот:
Раз на всей Земле людей немыслимо много, то какого рожна своих солдат еще вот до нелепости крепко беречь, если над нами, чего доброго, чужие вскоре смогут взять верх?
Свистать всех наверх — караул!
Пускай весь наш доблестный советский народ в полный рост разом встает из окопов и безотчетно, бессчетно бросается на танки с бутылками зажигательной смеси.
Главное оно только ведь в том, чтобы советские люди не подпустили врага к столице родины — Москве — даже и на тот самый пушечный выстрел.
А между тем бравый солдат, вооруженный противотанковой гранатой, мог бы вот явно и не вставать из своего окопа.
Он мог бы просто переждать, пока танк проедет поверху, а затем и ударить гранатой в его тыловую часть — уже безо всякой опаски попасть под очередь из пулемета.
Но с бутылкой Молотова ничего подобного толком не выйдет.
Сзади танку она почти ничего совсем так не сделает.
А потому с нею хочешь не хочешь, а вставай спереди в полный рост.
И вот тут, как водится, танковый пулемет уже и начинает отчаянно плеваться своими пулями.
265
Нет, конечно, можно было попытаться бросить такую бутылку и сзади, если у человека действительно хорошо наметан глазомер и если он успел, как следует примериться к той беспрестанно движущейся цели.
Как говорится, попал в моторное отделение — и тогда танку полный капут.
Однако рядом с немецкими танками почти всегда шла пехота, а чаще всего еще и автоматчики.
И эти ребята в единый миг срезали бы того, кто слишком уж долго и лупоглазо примеривался перед тем самым своим до чего только верным броском.
А потому с бутылкой зажигательной смеси солдату слишком так часто приходилось подниматься во весь свой рост — то есть открывать себя под огонь.
И если тот бросок удавался, он еще мог хоть как-то помочь делу.
Но если нет, боец погибал совершенно напрасно, не совершив ничего из того, что потом можно было бы широко и безупречно признать чем-либо действительно героическим.
А между тем, если бы вовремя и со всей должной основательностью были вывезены боеприпасы с бесчисленных армейских складов, все могло бы выглядеть явно иначе.
Их следовало до чего еще весьма незамедлительно эвакуировать далеко в глубь той сколь необъятной страны.
И тогда противотанковых гранат, вполне возможно, хватало бы, куда большему числу бойцов Красной армии.
А из всего этого само собой следует: в той лихорадочной спешке никому бы не пришлось на ходу придумывать не всегда надежные воспламеняющиеся заменители нормального противотанкового оружия.
266
И сколь вот неисчислимо много боеприпасов со складов военной амуниции пошло затем в дело вовсе не во имя защиты граждан страны назойливо-вездесущих Советов.
На деле все это как-никак оказалось сколь еще запасливо припасено словно бы как раз для всякого племени истинных арийцев.
А те очень быстро нашли достойное применение всему тому, что преспокойно же дожидалось их прихода на советских складах, несмотря на те до чего еще беспрерывные бомбежки.
Причем вся та военная амуниция подчас находилась во вполне годном и почти исправном состоянии, то есть само собой явно пригодном для прямого использования тогдашним лютым врагом.
И потому у фрицев все это тут же и пошло в дело — с их общеизвестной немецкой дотошностью и скрупулезностью.
Но можно ли было в случае самого так продуманного и планомерного отступления еще в самом так начале войны полностью уж эвакуировать эти склады?
Ну, или, на худой конец, подорвать их к чертовой матери, если эвакуировать уже действительно стало поздно?
И тогда, небось, советской власти не пришлось бы под самой Москвой посылать в бой древних стариков и вчерашних школьников, вооружая их одними лопатами и главное сколь так беззастенчиво предлагая им до чего доблестно добывать себе огнестрельное оружие у проклятых фрицев.
Их место при другом раскладе могли бы занять мужики, вооруженные не чем попало, а как следует, — пусть и отступившие от самой границы, зато сохранившие силу для обратного движения.
И вот тогда гнать фрица назад к границе Красной армии и было бы, куда так только вот явно сподручнее.
И всех тех чертовых супостатов разом и погнали бы поганой метлой прямиком вот назад, никак не дав им вдоволь успеть общипать, сварить и съесть всех куриц в русской деревне.
И самое как есть, так критически важное заключалось даже ведь явно не в этом.
При тех совершенно других обстоятельствах тот немец никак не успел бы столь быстро и основательно наладить на нашей земле хорошо отлаженную линию своей обороны.
Раз должного времени на все это у него бы тогда попросту не хватило.
А значит, и не погибло бы столько наших ребят на чудовищных бастионах немецкой обороны, которые лютый враг успел сколь неспешно и основательно отгрохать на той земле, что до чего вскоре вот стала полностью бывшей когда-то советской.
267
Да вот, однако, может быть, все это попросту та еще война — извечный кровавый молох, сгубивший несметное множество человеческих жизней едва ли не с самого зарождения всего рода человеческого?
И на нее, конечно, было удобно — сам Бог велел — списывать все на этом свете, без всякого остатка, без зазрения совести и с самым так вполне беспечным и бестрепетным видом.
Причем надо бы здесь как есть довольно прямо заметить: в том сколь так насквозь пропитанном нечестивым и преступным духом советском царстве-государстве все это делалось с тем еще самым воинственно-скороспелым цинизмом.
И главное все это была вовсе никак не определенного рода философия ведения войны, а самое полнейшее, форменное пренебрежение ко всякой отдельной человеческой личности.
Мысли «великих» советских военачальников были сплошь проникнуты всепоглощающим огнем грядущих славных побед.
А между тем стоять насмерть, ни в какую не отдавая противнику ни единого метра своей территории, — при любом раскладе самая фатальная глупость.
Потому что щедро и обильно пропитать свою землю алой кровью ее защитников можно разве что на вящую радость всякому пришлому врагу.
268
И главное, никакие наиболее первоначальные, столь откровенно выстраданные великой народной кровью уроки почти никак не повлияли ни на здравый ум, ни на безотчетно бесчестную совесть той эпохи.
А потому большевистская власть в то неимоверно темное время так и продолжила заниматься все тем же самым отъявленным прожектерством.
Она изуверски требовала от своих войск вести совсем бесперспективные, вконец обескровливающие армию наступательные операции и встречные бои.
И
