СССР хоть сколько-нибудь здравые политики, им, может быть, и удалось бы до чего медленно и настойчиво растолковать всю очевидную невозможность мгновенно сдвинуть с места непомерно большую армейскую массу.
Ведь солдаты передовой нуждаются в целой куче самых разных вещей.
А потому без заранее подготовленных тылов посылать их вперед и с песней означало разве что заранее обрекать их на смерть, плен, голод и холод.
Да только толково разъяснить все это господам товарищам было задачей совершенно уж никак ни для кого непосильной.
Кроме того, надо бы учитывать и другое крайне так немаловажное обстоятельство.
Всякое вторжение, по их убеждению, должно было носить тот сугубо противоположный характер.
И именно поэтому германское нападение как раз и оказалось для членов тогдашнего Политбюро весьма внезапным и вероломным — не столько по факту своего начала, сколько по самому направлению удара.
А после того, как благой момент был раз и навсегда упущен, сколько руками в воздухе ни маши, а судьба все равно чванно скрутит фигу всякой попытке более-менее успешного отражения самой мощнейшей вражеской агрессии.
А в особенности, если к этой агрессии не просто оказались никак не готовы, а к ней, по существу, вовсе-то и не готовились.
257
Причем именно в тех до чего исключительно непростых условиях, которые сколь внезапно стали во всем до самой крайности крайне неблагоприятными, требовалось, прежде всего, на редкость хладнокровно понять саму природу случившейся катастрофы.
А произошло тогда нечто вовсе так явно же именно совсем невообразимое.
Ну а, следовательно, тогда, когда все то, к чему столь долго и тщательно готовились, рухнуло буквально в одночасье, вполне так и надо было никак не хвататься за прежние схемы, а заново осмысливать всю боевую обстановку.
Но тот до чего осатанело верный своему делу воевода Жуков все равно попытался действовать по-прежнему — всемогуще контратаковать.
А нечто подобное, сколь естественно, имело для всей его армии тот как есть так заранее предсказуемый и во многом уже предрешенный разгромный эффект.
И произошло это еще и потому, что для весьма действенного перехода от обороны к нападению войскам, прежде так всего необходимо было весьма плотно осесть, прийти в себя и до чего прочно закрепиться на заранее подготовленных исходных рубежах.
Но кое-кому даже думать об этом было явно вот ни к чему.
Ведь для таких людей главным всегда оставалось Его Величество — великая слава.
А вовсе не жизнь после победы как можно большего числа наших бравых солдат, сколь обязательно до этой победы более чем явно вот действительно доживших.
258
А впрочем, именно в подобном духе все уж обстояло до чего задолго до времен самозваного императора Бонапарта.
Еще на незапамятной Руси столь издревле повелось: чем большее число своих солдат воевода бессчетно положит, тем только благосклоннее будет к нему грядущая история его отечества.
Да и при жизни ему достанутся почет, уважение и отрадная для всей его души награда со стороны надежи царя-батюшки.
Полководец Суворов был ярчайшим исключением из этого общего правила.
И все это еще Лев Толстой правдиво и праведно некогда вот описал в первом томе «Войны и мира», часть вторая, глава VIII:
«Ох! Достанется гусарам! — говорил Несвицкий. — Не дальше картечного выстрела теперь.
— Напрасно он так много людей повел, — сказал свитский офицер.
— И в самом деле, — сказал Несвицкий. — Тут бы двух молодцов послать, все равно бы.
— Ах, ваше сиятельство, — вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но все со своею наивною манерой, из-за которой нельзя было догадаться, серьезно ли что он говорит или нет. — Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам-то кто же Владимира с бантом даст? А так-то хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает».
И ведь этакие давнишние распорядки после революции ничуть не претерпели никаких существенных изменений.
Еще и потому, что большевизм явно счел единственно возможной и полноценно верной линией всего своего поведения всеобщее и весьма планомерное укрепление всех тех давнишних бастионов стародавнего имперского зла.
Нет, тот новоявленный тоталитаризм вовсе и близко не озаботил себя грандиозной идеей воздвижения храма нового, ярко сияющего царства добра.
Скорее наоборот: именно большевизм и вобрал в себя все самое худшее, что когда-либо имело место при старом царизме.
И не просто вобрал, а значительно преумножил все эти его и без того бывшие крайне так отрицательными свойства своими собственными до чего приземисто невеликими пролетарскими достоинствами.
259
И только лишь из-за этого до чего уж многие советские люди в самом начале войны как раз и стали гусеницами под башмаками бравых солдат Третьего рейха.
А те давили их без всякого счета, разве что при этом более чем, искренне сколь неподдельно при всем том явно удивляясь, отчего это их, неубитых, по их грешную душу осталось столь несусветно так много.
И все это происходило подобным образом разве уж именно потому, что солдаты Красной армии с великой храбростью ходили в атаку самое беспорядочное множество раз.
И подчас они надвигались сплошной стеной на одно и то же, хорошо со всех сторон защищенное вражеское укрепление.
А между тем, если бы их командиры последовательно следовали суровой логике, основанной никак не на броских лозунгах, а на множестве самых обыденных и житейских вещей, все могло бы сложиться явно иначе.
Если взводы и роты пехоты, наспех сунувшись к намеченной на карте цели, раз за разом оставляли возле нее одни лишь трупы на той сырой от крови земле, значит, надо было вовремя остановиться и чего-либо явно иное придумать.
Нельзя же тупо продвигаться вперед даже на один метр, совсем ведь не думая о том, сколько славных людей после этого точно вот никогда не увидят свой родной дом.
А следовательно, коли с первого наскока взять цель явно не вышло, нужно было менять тактику и решать чего-то дальше уже никак не наобум.
И для такого подхода как раз и требовалось сколь еще крепко подумать, а уж потом только слать и слать людей всею гурьбой на верную смерть.
И если бы командиры, отдававшие отрывистые приказы, вели себя куда осмотрительнее, взвешеннее и мудрее, напрасных потерь было бы, куда только сколь непременно поменьше.
И это как раз тогда многие из тех, кто один за другим ушел на войну, могли бы после ее окончания все-таки вполне ведь вернуться к своим родным семьям.
Но нет: почти до самого конца войны все вот слишком часто шло по-старому, то есть по точно той же прежней, вдоль и поперек изрешеченной пулями схеме.
Бездумные и беспрестанные лобовые атаки шли своим чередом, пока живая сила у кое-кого не заканчивалась до самого того последнего н убитого бойца.
Живых людей при этом расходовали почти так же, как ящики с боеприпасами.
А потому и отменить самодурский приказ, уже кем-то вот чисто походя отданный, никто и в мыслях не смел, хоть как-то вот допустить.
Эти бойцы тем еще самим безапелляционным приказом были еще уж вполне так заранее пущены в полный расход — чисто вот по ветру.
И коли всякая инициатива снизу гасилась на корню как действие не просто самовольное, но еще и крайне вредоносное, почти вот преступное, то чего вот вообще можно было тогда ожидать?
Василь Быков. «Его батальон»:
«А что, если предпринять маневр, не предусмотренный ни командиром полка, ни уставом, и еще до начала артподготовки и до рассвета послать за болото роту — в момент атаки она бы прикрыла продвижение остальных, взяв огонь на себя.
Да и сама помогла бы огнем. В самом деле.
Ночью в темноте выдвинуться, наверно, удастся, кустарники на болоте маскировали от ракет и хотя не укрывали от огня с высоты, все-таки стрелкам в них было надежнее. Но чтобы послать роту, надо опять связываться с командиром полка, сделать это без его ведома комбат не имел права».
260
То есть, наступать вполне продуманно и грамотно, а не очертя голову, в принципе было почти так никак совсем невозможно, а все потому что сам устав Красной армии был безнадежно прямолинеен и по-буквоедски жесток.
Да и это еще далеко не все.
В гадких условиях вконец так бесчеловечной тирании всякого начальства над солдатом устав был не более чем филькиной грамотой.
Главным же стимулом к действию тогда являлась одна лишь молниеносная целеустремленность вперед — на танки, хоть и с голыми кулаками.
То есть среди наиболее верных средств борьбы с врагом почти не оставалось места ничему, кроме принципиально суровой наступательной истерии.
А уж о том, что заранее надо было уметь достойно и взвешенно отступать, автор здесь более никак так и не заикается.
Потому что нормальные слова у него на этот счет давно иссякли, а брань и нецензурщина здесь все-таки были бы совсем так не к месту.
Сталин и его подлые прихвостни попросту не дали Красной армии отойти в тыл, чтобы последовательно и своевременно перегруппироваться.
Именно поэтому гитлеровцы до самой Белокаменной, к славной русской зиме, с горем пополам, но все же явно дотопали.
Правда, может быть, каким-либо иным образом они вот могли бы просочиться туда даже и несколько раньше.
Однако если бы те миллионы советских солдат вместе со своим вооружением сумели худо-бедно остаться в строю, подобное продвижение вперед стало бы до чего отчаянно гибельным для тех весьма и весьма многочисленных войск Третьего рейха.
Даже и те солдаты, которые смогли бы достаточно вот вовремя выкарабкаться из чудовищного Киевского котла, наверняка приблизили бы грядущий конец всей Второй мировой войны.
Да только куда там.
У вождя всех времен и народов от одного слова “отступление” шерсть на загривке сразу вставала ведь дыбом.
Хотя если следовать здравым фактам, а не чистым эмоциям, то картина могла быть совсем так явно вовсе иной.
К самой Москве немцы, может быть, все равно подошли бы — а может быть, и несколько ранее.
Дуракам, как известно, закон и на заборе не писан.
Да только драпать им бы тогда уж пришлось до чего далеко и без всякой оглядки.
И еще вот и неизвестно, смогли бы они вообще куда-то далеко ведь уйти.
Московский гулкий котел мог бы оказаться для них куда так страшнее того Сталинградского, который на деле действительно состоялся в 1943 году, в потому и стал самым решающим переломом войны.
А там и до самого Берлина было бы рукой уж подать.
261
Захватить самые обширные территории и затем долгими годами до чего упорно их удерживать — это совершенно же разные категории больших военных успехов.
Ясное дело: всем нахрапом, злою и крайне недалекою силой сходу так навалившись, можно будет безо всяких особых проблем уложить на землю даже и очень крепкого человека.
Да только чего это еще сколь непременно случится, когда тот вскоре, пусть и со скрипом, все-таки приподнимется с сырой земли, отряхнется и будет вполне уж готов до чего еще решительно за себя постоять?
Да только товарищ главнокомандующий Иосиф Джугашвили всей своей армии подняться с колен так и не дал.
Он приказал ей — а речь здесь идет именно о 1941 годе — тут же, стоя на четвереньках, смело и беспорядочно разом контратаковать.
А между тем целой армии
