населением, крайне враждебно настроенным по отношению к тем еще иноземным оккупантам.
И все разумные люди, в том числе и в штатском, это прекрасно понимают.
А потому, если профессиональному военному никто из гражданских лиц не станет бесцеремонно тыкать в карту жирным пальцем, систематически указывая, где именно ему следует стоять и куда наступать, то целую армию, будет вовсе не так уж просто поймать в гигантскую мышеловку, хитроумно расставленную лютым врагом.
Даже если из подобного замысла что-либо путное и выйдет, грозная вражеская сила почти наверняка поспешно и яростно пойдет на прорыв.
И, пожалуй, сумеет вырваться из кольца, пока оно еще не сжалось окончательно.
Паулюс, к примеру, вполне мог успеть прорваться из гибельных для всей его армии приволжских степей.
Однако каждое его обращение по этому поводу к бесноватому фюреру неизменно оканчивалось не разрешением на прорыв, а очередным повышением в звании.
276
Причем сама по себе до чего абсолютная внезапность полного, почти мгновенного окружения — вещь вовсе не из мира тех еще настоящих военных реалий, на деле достойных серьезного обсуждения.
В принципе, у любой воинской части, находящейся на самой кромке линии фронта, всегда было и будет свое подразделение разведки.
И его прямая, сколь еще ответственная, и вполне так конкретная функция как раз и заключается в том, чтобы бесперебойно докладывать обо всех ежечасных действиях противника, не дремлющего ни днем, ни ночью.
И всякий здравомыслящий командир взвода, которого начинают обходить с флангов, тотчас попросит у вышестоящих офицеров право на безотлагательный отход в тыл.
Хотя бы ради того, чтобы не оказаться в той весьма плачевной ситуации, когда сзади у него будут не свежие силы для подкрепления, не подводы со снарядами и ящиками патронов, а противник, от которого раненым до пленения даже глотка воды не перепадет.
А такая ситуация неизбежно разлагает моральный дух воинов.
Люди начинают чувствовать себя брошенными, разом, оставленными на произвол злодейки-судьбы.
Вот и Лев Николаевич Толстой описал подобное пагубное положение вещей в романе «Война и мир»:
«Пехотные полки, застигнутые врасплох в лесу, выбегали из леса, и роты, смешиваясь с другими ротами, уходили беспорядочными толпами. Один солдат в испуге проговорил страшное на войне и бессмысленное слово: “Отрезали!” — и слово вместе с чувством страха сообщилось всей массе. — Обошли! Отрезали! Пропали! — кричали голоса бегущих».
277
И именно этот немыслимо ужасающий переполох как раз и является одним из главнейших на войне, до чего откровенно же сеющих панику, пагубных и само собой отчаянно деморализующих факторов.
Данное обстоятельство как ничто другое безыскусно обесцвечивает и обесценивает всякий народный патриотизм.
Группа солдат, начисто отрезанная от своих, — это уже вовсе не воинское подразделение, а скорее хвост, силой отторгнутый от тела ящерицы и оставленный в лапах злодейки-судьбы.
С такими разночинными, разношерстными и разрозненными группами противнику, может быть, и доведется еще какое-то время как-то вот повозиться.
Однако серьезной опасности для его хорошо организованных сил они уже представлять и близко не будут.
Простые люди в подобных тяжких обстоятельствах быстро начинают метаться во все стороны, впадают в уныние, отчаяние и тоску.
Кроме того, им становится крайне затруднительно здраво понимать, чьи именно приказы они теперь должны будут отныне выполнять и какую боевую задачу на самом деле осуществлять.
Да и сам воинский долг — далеко не у всех, конечно, — при подобных обстоятельствах иногда разом становится пустым звуком.
Причем все это вовсе не было чем-то сколь еще безотрадно новым, присущим одним лишь обезличенным массам, надолго захомутанным чудовищно злосчастными путами большевизма.
Хотя большевизм и впрямь осатанел от всего своего самого полнейшего и незыблемого всевластия.
Виктор Гюго. «Отверженные». Том I:
«Только что прибывшая прусская кавалерия налетает, несется, сечет, рубит, режет, убивает, истребляет.
Упряжки сталкиваются, орудия мчатся прочь, обозные выпрягают лошадей из артиллерийских повозок и бегут, фургоны, опрокинутые вверх колесами, загромождают дорогу и служат причиной новой бойни.
Люди давят, теснят друг друга, ступают по живым и мертвым.
Руки разят наугад, что и как попало.
Несметные толпы наводняют дороги, тропинки, мосты, равнины, холмы, долины, леса — все запружено обращенной в бегство сорокатысячной массой людей.
Вопли, отчаяние, брошенные в рожь ружья и ранцы, расчищенные ударами сабель проходы; нет уже ни товарищей, ни офицеров, ни генералов — царит один невообразимый ужас.
Там — Цитен, крошащий Францию в свое удовольствие.
Там — львы, превращенные в ланей.
Таково было это бегство!»
278
И нечто подобное, кстати, вполне вот будет объяснимо даже у народа, куда только поболее стойкого, нежели те же французы.
При том самом сколь отчаянно прискорбном положении вещей, которое складывалось на полях сражений 1941 года явно так вовсе вот не за один только день, даже и те совершенно здоровые, не получившие ни царапины бойцы вдруг разом всерьез начинали невольно задумываться: а стоит ли оно того?
Зачем проливать свою кровь за страну, которая, недолго думая, бросает своих воинов в тылу столь стремительно и беспрерывно наступающего противника?
Да еще и устраивает им подлые западни, чтобы затем вполне искренне и на редкость смело расстреливать тех своих солдат, которых надвинувшийся ад передовой именно уж вынудил отступать и отступать, так и не дождавшись того до чего долгожданного приказа свыше.
И заставляли же солдата поплутать еще и потому, что в удобных для отхода местах по нему свои же умело и метко постреливали — в грудь и в спину.
А между тем то самое, пуще всякого меда сладостно воспеваемое сталинскими большевиками презрение к смерти на пустой желудок выказать было почти невозможно.
Отступающие вразброд, а не по строгому плану советские части уже никак не могли быть вполне так всецело серьезной помехой врагу.
279
Да и вообще к тому времени явно сложилась как раз та безнадежно же пагубная ситуация, когда бойцы Красной армии, довольно-таки долго пребывая в немыслимо тяжелых условиях самых необъятных окружений, весьма отчетливо осознавали самые истинные причины и вселенские масштабы великого разгрома 1941 года.
И это как раз нечто подобное затем ведь и стало одним из основополагающих факторов, на деле превративших армию Власова в мощный инструмент — военный, пропагандистский и карательный.
Гитлеровцы до поры до времени весьма так умело пользовались этими людьми.
А между тем без всякой тени сомнения подарили им их как раз ведь именно те, кто попросту никак вовсе не дал своим войскам свободно маневрировать по широчайшей территории, отступать организованно, сохранять оружие, тылы и само человеческое достоинство.
И некоторая часть власовцев, вполне так ответственно воевала за своего нового вождя со всем тем жутким ожесточением и даже с каким-то более чем искренним воодушевлением.
Причем во всем этом явно не было ничего хоть сколько-то чудесного или необъяснимого.
Слишком многих из них прежняя власть явно успела раздавить, унизить, обречь на верный плен и голод, а затем и объявить их же до чего еще однозначно разом во всем виноватыми в будто бы собственной беде.
И как тут было разом не возникнуть той страшной трещине, через которую враг затем и сумел-таки пролезть в самую глубину чужой солдатской души?
А между тем всему тому пресловутому советскому народу свой самый передовой в человеческой истории строй любить, по правде говоря, было попросту не за что.
280
И именно это как раз и было одной из тех наиболее веских причин, почему столько солдат затем со всею той крайне пугающей готовностью разом так повернуло оружие против тех, кто отныне стал для них уже почти совсем вот только бывшими товарищами.
А случиться подобное могло, прежде так всего, только потому, что эти товарищи стали им безнадежно чужими — из-за одного того каменного сердца бессменного вождя всей той безумно злосчастной шестой части суши.
И это ведь именно благодаря всем усилиям Иосифа Сталина, в том числе и довоенным, немалое число людей из тех, кто оказался в нацистском плену, день за днем начинало приходить к одной и той донельзя страшной мысли.
И мысль эта сводилась к тому, что родина и Советская власть — вовсе не одно и то же.
Более того, между тем и другим в их крайне измученном сознании уже почти не оставалось никакой живой связи.
А потому вслед за первыми робкими добровольцами к немцам хлынули куда более широкие массы — подчас вовсе не идейных изменников, а просто людей, до самой крайности желавших несмотря не на что выжить.
И именно в этом явно уж и заключалась самая главная первопричина того, почему власовское движение разом приобрело всю свою сколь откровенно зловещую, чудовищную массовость.
Не один только враг сумел же создать всю эту сколь еще невероятную людскую массу вполне так готовую услужить треклятому Третьему рейху.
Нет, ее сколь еще задолго так заранее подготовила именно та власть, которая сперва впустую растранжирила многомиллионную кадровую армию, а потом считай за здорово живешь и бросила ее людей в плен, на голод и беспрестанные унижения.
Ну а напоследок она еще и потребовала от них безусловной верности своей присяге — вплоть до самоубийства, лишь бы, не дай Бог, не попасться врагу в лапы.
И ведь главное: не будь эта армия столь бездарно растрачена впустую, весь ход последующих битв мог бы оказаться уже на деле совершенно иным.
281
И ведь вся та нынешняя, чисто официальная история Великой Отечественной войны, которую мы сегодня вот знаем во всей ее широте, во многом остается точно той же красной пропагандой, наиболее наглядно выраженной в самом незабываемом самовосхвалительном лозунге: «Слава КПСС».
Нам до чего еще нагло твердят, что Гитлер за каких-то неполных три года попросту подмял под себя всю Европу, а потому куда уж нам было с ним на равных тягаться.
Однако здесь надо весьма назидательно и вполне аргументированно указать на одно весьма важное обстоятельство.
Герр Гитлер заглатывал Европу по сравнительно небольшим кусочкам, и далеко не вся она сурово и неистово ему противилась.
Если бы Европа фактически единым фронтом, выступила против нацистского супостата, Гитлер при данном раскладе сколь еще бесславно оказался раздавлен, словно клоп, и мокрого места от него никак тогда не осталось.
Причем, конечно же, глупо спорить со всеми теми общеизвестными фактами всеобщей истории.
Да, немецкие войска бравым маршем и считай, уж почти беспрепятственно вступили в совсем маленькое и беззащитное государство Люксембург.
Однако будь люксембургские войска самой неотъемлемой частью общеевропейского войска, и поражение Германии было бы тогда более чем заранее предрешено.
Да и вообще ее положение при подобных условиях оказалось бы совсем так неминуемо уж явно плачевным.
Хотя вот у эдакой темной лошадки Гитлера в Европе вполне же хватало прямых союзников, попутчиков, зависимых государств и выгодно молчавших
