вновь одурманить сладкими посулами грядущей светлой, почти райской жизни.
Жизнь и свобода, как ни крути, занимают вовсе так разные места на шкале всеобщих человеческих ценностей.
И, несмотря на то, что опиумный дым мнимого освобождения от царской власти к тому времени давно уже был совсем так развеян в сущий прах, однако людям, неистовое множество раз смотревшим в лицо самой смерти, важнее всего становился именно сам факт продолжения собственного бренного существования.
А потому после всего пережитого страха им еще долгое время было почти начихать на довольно-то многое, в их весьма так мало обустроенной послевоенной жизни.
289
Ну а то что, так или иначе, до чего явно касалось всех тех изысканно-пряничных обещаний, то есть самого скорого осуществления безумно светлого всеобщего будущего, — здесь уж война явно пришлась коммунистической власти как нельзя только разом вот кстати.
На нее было бы прямо-таки грех не списать ту будто бы исключительно лишь временную отсрочку со всем тем радостным осуществлением всех тех чрезвычайно щедро наобещанных народу благ.
И главное, поначалу все это выглядело почти так само собой разумеющимся.
Исторически достоверно, что, когда никем не разбитые гитлеровские войска твердо стояли под самой Москвой, верный марксистской идее товарищ Сталин, этот лютый монстр в человеческом теле, едва ли уже хладнокровно помышлял о том, как будет удобно ему списывать и списывать внутренние проблемы своей власти на наиболее кровопролитную войну в истории человечества.
Тогда ему было явно никак не до столь дальних и дельных расчетов.
Тогда он, скорее всего, думал о том простом и насущном, а именно как бы ему вообще уцелеть самому и удержать в руках ту власть, без которой вся его сатанинская сущность мигом превращалась в дрожащее ничто.
Но когда та до чего непосредственная смертельная опасность миновала, война стала для советской власти самым настоящим бездонным оправдательным сундуком.
И туда, дав увесистого пинка на лучшую жизнь, можно было без всякого зазрения совести разом вот и впихнуть буквально все что угодно.
Именно туда как раз и можно было свалить великое разорение, голод, нищету, несбывшиеся обещания, несвободу, новые тяготы и очередную отсрочку того самого райского будущего, которое коммунисты прежде столь щедро раздавали направо и налево.
Но это было все уже некогда потом.
Ну а на первых отчаянно тяжких парах той войны все еще было сколь явно иначе.
290
Нет уж, чего тут ни говори, а во времена невообразимо вероломного начала Второй мировой войны по всему тому сатанински преступному наущению власти действовал уже принципиально иной этический постулат защиты родины от всех тех ярых врагов-интервентов.
Большевики тогда до чего еще явственно проповедовали принцип почти неминуемой смерти каждого своего солдата за страну, ими же обесчещенную и до конца обескровленную.
Причем произошло все это сколь задолго до тех еще кровопролитных сражений, и преступление это явно лежит на многогрешной совести именно своей, а вовсе не какой-то пришлой власти.
И главное, эта власть вполне уж искренне считала лютую смерть самой настоящей наградой за все то сколь безоблачно светлое и счастливое существование, будто бы ею же народу явно доселе дарованное.
Ее призывы к геройству носили тогда самый так непременно фаталистический характер.
Надо, мол, вам, ребята, отдать свои крайне малоценные жизни во имя спасения великого социалистического строя.
И именно это, по ее до чего изуверской логике, как раз и являлось делом, куда только поболее важным, нежели смерть всякого лютого нацистского супостата, так и повадившегося ныне на матушку Россию.
И было все это именно так: советский воин всем своим нутром заранее только ведь и предназначался к гибели в бою — словно снаряд, бомба или пуля.
А принесет ли эта гибель действительный вред врагу — то было уже дело десятое.
291
А главное, многим пролетариям, вполне достойным этого определения и выбившимся в «святое и непогрешимое» начальство, вовсе не хотелось самим идти рядовыми в пламень и дым сражений.
А потому они, как родной матери, верно служили коммунистической партии — той самой, единственной и почти всевластной силе тогдашнего общества.
Все ее указания были для них святым обетом.
И выполняли они их со всем беснующимся фанатизмом невежества, восторженно-слащавого и уверенного в своем «праведном» гневе.
Корреспондент газеты «Красная звезда» Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба» с невеселой тоской вспоминал и самыми иссиня-черными красками изображал то, что было в обычае у высокопоставленных неучей с партбилетами в карманах гимнастерок:
«Эх, соседи, соседи, вот как-то командир стрелковой части, генерал, попросил меня поддержать его огнем. “Дай-ка, друг, огоньку вон по тем высоткам”. “Какие ввести калибры?” А он по матушке выругался и говорит: “Давай огоньку, и все тут!” А потом оказалось, он не знает ни калибров орудий, ни дальности огня, да и в карте плохо разбирается: “Давай, давай огоньку, туды твою мать…” А своим подчиненным: “Вперед, а то зубы выбью, расстреляю!” И уверен, что превзошел всю мудрость войны.
Вот вам и сосед, прошу любить и жаловать. А тебя еще зачислят к нему в подчинение — как же: генерал.
“Эх, извините, чуждым нашему духу языком вы говорите, — сказал Неудобнов. — Нет таких командиров частей в Советских Вооруженных Силах, да еще генералов!”
“Как нет? — сказал Морозов. — Да скольких я за год войны встретил подобных мудрецов, пистолетом грозят, матерятся, бессмысленно людей посылают под огонь. Вот недавно. Командир батальона плачет прямо: ‘Куда я поведу людей на пулеметы?’ И я говорю: ‘Верно ведь, давайте задавим огневые точки артиллерией’. А командир дивизии, генерал, с кулаками на этого комбата: ‘Или ты сейчас выступишь, или я тебя, как собаку, расстреляю’. Ну и повел людей, как скот, на убой!”»
292
Военный корреспондент Гроссман за время войны исколесил почти все фронты, и то, что он написал алой кровью сердца, было для автора яркой истиной в последней инстанции.
И ведь главное в этой правде никогда вовсе не было ни крупицы лжи, ни явных примесей восторженно-героического дурмана.
А официальная история между тем так и пышет помпезно-монументальным, безудержно рьяным враньем.
И это именно в данном духе тогда и было принято столь патетически, всенародно и по-молодецки тщеславно отображать адские фронтовые будни в том исключительно нужном государству свете.
Конечно, позднее, в бесславные времена медленного падения СССР, вся эта казенная героика была во многом сброшена в бездонную пропасть исторического забвения.
Правда, вот как-никак, а на почве всеобщего перестроечного раздрая возникло немало людей, которые, бескомпромиссно очерняя былое, мазали все прошлое целиком одной только густой черной краской.
Однако произошло это значительно позже.
А в том далеком 1960 году, когда был написан роман Гроссмана, общие веяния были совсем не те, чтобы можно было смело добывать себе дешевую популярность неистовым охаиванием недавнего и отнюдь не светлого прошлого.
Скорее наоборот: за лишнее слово тогда вполне могли помочь человеку куда только быстрее, чем следовало, сыграть же в ящик.
Василий Гроссман умер вскоре после завершения этой своей великой книги.
И даже сама судьба рукописи «Жизни и судьбы» показывает, насколько смертельно опасной была для советской власти честная правда о войне.
Не менее мрачные подозрения затем возникали и вокруг смерти Василия Шукшина, умершего во время съемок фильма «Они сражались за Родину».
Может быть, он тоже хотел написать о войне слишком честно, и до чего еще откровенно без прикрас, совсем уж не по той казенной мерке, которая тогда вот и была дозволена государством.
А в такие времена всякий, кто посмел выйти за рамки милостиво разрешенного, мог очень даже быстро оказаться в морге.
Настоящая правда о войне должна была быть упрятана и зарыта, прочем куда надежнее, чем многие павшие солдаты, которые и через десятилетия оставались вовсе никак не захороненными.
Вот и Гроссман, видно, произнес в письменном виде нечто для власти более чем неописуемо лишнее и оскорбительное.
И потому сама скоропостижность его ухода невольно заставляет думать о той страшной эпохе, где правду не опровергали, а душили; где рукописи арестовывали, а людей, слишком много увидевших и весьма честно обо всем том сказавших, и впрямь могли тогда до чего тихо спровадить в мир иной.
293
Ну, так хотя бы теперь вполне ведь надо начать до чего же посильно сдирать с минувшей истории красноватые полотнища кровавой и белесо-лживой советской пропаганды.
Нашу героическую память ничуть не покоробят и не оскорбят факты жутких преступлений краснобайски всеядного сталинского каннибализма.
Да только все это выглядит уж слишком невзрачно и страшно.
И если бы было возможно на редкость реалистично переиначить всю ту историю, которая некогда свершилась на деле, а не в праздных словах, то кто бы это стал тогда против всего этого действительно же возражать?
Кому бы это еще никак не захотелось, чтобы все тому некогда произошедшему было вот свойственно выглядеть несколько иначе?
Нет, уж всякому праведному сердцу было бы до чего еще безумно так радостно, если бы история Второй мировой войны во все те свои три слоя была покрыта глянцем высочайшего героизма.
То есть если бы она действительно выглядела хоть чуточку иначе.
Невпример так во многом чище
Радостнее и более чем искренне гораздо во многом так светлее.
Да и вполне милосерднее к тем, кто в ее дни сколь еще достойно погиб, и честнее к тем, кому затем довелось ее долгие годы помнить.
294
Да вот, однако, как раз уж такова наша жизнь: жарятся себе в аду руководители советского государства и как есть, наверное, до сих самых пор на разные лады до чего нарочито же правильно переиначивают все свои тогдашние сколь еще нелепые действия.
Однако вот теперь для всего этого уже явно вот вышел всякой тот еще срок.
И почему они этого никак не сделали хоть как-то действительно вовремя?
Да вот как-никак до чего же слишком так они тогда страшились за свою собственную псиную шкуру, чтобы хоть как-то уронить хоть одну скупую слезу по поводу гибели своих бравых солдат.
И ведь все это исключительно потому, что, по тем самым крайне убогим большевистским представлениям, те солдаты и были рождены своими матерями на свет божий будто бы как раз только ведь именно для того, чтобы злые враги без счета и без промаха и разили бы их сходу так наповал.
И здесь явно надо бы до чего поспешно, но вполне уместно заметить: подобный подход к делу был не столь уж и свойствен немецкой армии.
И не только потому, что живой силы у нее было, действительно, несколько так заметно меньше.
Ефрейтор Гитлер был непримиримо злейшим врагом всех тех наций, которые с его безыскусно чудовищной точки зрения являлись вовсе-то никак неполноценными.
Да вот, однако, своему собственному народу он, во вполне известном и совершенно отвлеченном смысле, явно так пытался казаться истинным другом, товарищем и братом.
Но только в смысле холодного расово-государственного расчета, а вовсе не
