сердцем.
Да и откуда было вообще взяться сердцу у такого чудовищно кровожадного злодея-вампира?
295
Ну а товарищ Сталин все же население СССР явно держал разве что за тот еще весьма дешевый домашний скот.
Правда, к грузинам он, может быть, и относился несколько мягче, нежели к другим народам, но это было скорее одним лишь сентиментальным капризом его души — и ничем более.
В целом же товарищ Сталин всей своей чистокровно большевистской сутью был самым так закоренелым интернационалистом.
И главной его идеей фикс было, в конце концов, обратить все народы планеты в безродных космополитов, начисто лишенных истинных, исконных, прежних-то его корней.
Да и вообще своих или вражеских сил для большевистского генералиссимуса почти так не существовало же вовсе.
Для него война была свалкой, где до чего тупо же копошился всякий отвратительно мелкий человеческий мусор.
А главной и значимой целью Сталина было только лишь то одно: хорошо начищенным сапогом раздавить гнусную нацистскую гадину — и всего делов.
О конкретных людях он при этом, ясное дело, не думал же вовсе.
И это именно суровая массовость беспрестанных атак на врага и была в глазах Сталина самым очевидным залогом и чуть ли не всеобщей панацеей некоей той пока только грядущей победы.
Сталин безжалостно посылал миллионы своих солдат на самую верную погибель — подчас ради каждого клочка земли на той или иной безымянной возвышенности, которую куда разумнее было бы подавить мощным ударом авиации или артиллерии.
Именно его злая воля целенаправленно заставляла наши войска снова и снова осуществлять спонтанные, бессмысленные атаки на хорошо укрепленные огневые точки противника.
И действовали они так раз за разом совершенно так, вовсе вот совсем не считаясь ни с какими потерями.
И тот бой так и шел своим чередом до тех самых пор, пока на подступах к этим точкам не оставалась лежать уже не армия, а страшная россыпь человеческих тел.
296
А чего еще было тогда ожидать, коли уж именно так до чего назидательно, оно всем нам и было более чем строго так ведь и велено?
И главное: чего иное тут вообще могло получиться в остатке при такой неразумной растрате людских совсем не бесконечных же сил?
Это ведь только в те ныне совсем канувшие в Лету времена считалось весьма рассудительным своих людей беречь, да еще и о судьбе оставшихся дома жен и детей хоть сколько-то горестно, взвешенно и нелукаво раздумывать.
И ведь всякое, то невозмутимо выпуклое, беспросветно же неприглядное восприятие гиблых реалий войны некогда и было именно таковым, каким ему вполне так и довелось сочно и красочно ведь предстать в романе Виктора Гюго «Отверженные».
Ниже будет приведено как раз то, что как есть еще до конца соответствовало весьма приземленным представлениям великого писателя буквально обо всем, что только касалось всякого отсутствия на местности хоть сколько-нибудь должного прикрытия для пехотных частей.
А ведь между тем подобное отсутствие прикрытия неминуемо превращало солдат в куропаток.
Виктор Гюго. «Отверженные»:
«Два неприятельских войска на поле битвы — это два борца. Это схватка врукопашную. Один старается повалить другого. Цепляются за все; любой куст — опора, угол стены — защита; отсутствие самого жалкого домишки для прикрытия тыла заставляет иногда отступать целый полк».
Да только, конечно, никак не советский.
Правда, надо бы тут сразу и наотмашь сколь еще верно отметить, что всех тех командующих немецкими частями вовсе не волновало количество трупов, хаотически нагроможденных вдоль всей линии их обороны.
Нацисты были до самого так предела напичканы идеологией бесчеловечности, а потому их уже почти ничего явно не трогало.
Им не просто внушили, а твердо вбили в мозги, что их противник никак не состоит из живых людей.
Следовательно, и относиться к нему надо только как к воронью, в которое следует палить и палить, убивая его без всякого счета.
И вот оно самое так явное порождение более высокой цивилизации.
Гулкие реалии прошлых войн и в подметки не годились тому, что породила светлая эра всеобщего просвещения.
Вот еще один весьма же важный отрывок из романа Гюго «Отверженные»:
«Когда от всего легиона осталась лишь горсточка, когда знамя этих людей превратилось в лохмотья, когда их ружья, расстрелявшие все пули, превратились в простые палки, когда количество трупов превысило количество оставшихся в живых, тогда победителей объял священный ужас перед полными божественного величия умирающими воинами, и английская артиллерия, словно переводя дух, умолкла».
Однако XX век уж слишком хорошо научился никак не умолкать в почтении перед тенями умирающих людей.
Он научился «доблестно» добивать их из строчащих пулеметов, с самой беспристрастной миной заносить последствия боев в сводки, бездушно списывать погибших в потери и, строгим взглядом скользя поверх их тел, продолжать и продолжать говорить о славном величии всепоглощающих идей.
297
Причем сама тактика ведения военных действий в СССР была сколь явно именно такова, что лишь в тот самый бесславный момент, когда от полка почти ничего не оставалось, пославшие его в бой начальники до чего нехотя и сквозь зубы все-таки признавали поставленные перед ним задачи никак невыполнимыми силами одного этого полка.
И в точности то же самое происходило и на всех тех остальных уровнях командования войсками.
А еще вот делали, они это вовсе же походя, так и отворачивая свой вздернутый кверху нос от всех тех совершенно безликих для них потерь.
И вот как неброско, но красочно все это явление советской природы было описано в той так и пахнущей самой жизнью книге Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»:
«Живая сила, — повторял про себя Новиков, — живая сила, живая сила».
Всю свою солдатскую жизнь он знал страх перед начальством за потерю техники и боеприпасов, за просроченное время, за машины, моторы, горючее, за оставление без разрешения высоты и развилки дорог. Не встречал он, чтобы начальники всерьез сердились на то, что боевые действия сопровождались большими потерями живой силы. А иногда начальник посылал людей под огонь, чтобы избегнуть гнева старшего начальства и сказать себе в оправдание, разведя руками: «Ничего не мог поделать, я половину людей положил, но не мог занять намеченный рубеж»…
298
Причем та наиболее главная первопричина чисто подобного отношения к живым людям заключалась именно в том, что не было и не могло быть у грузинского витязя в тигриной шкуре большего страха, нежели страх перед наскоро покоренными им дикими ордами советского народа, с ног до головы скованного его до чего тяжкими цепями.
А уж в обстановке всеобщей повинности, когда надо было сходу лезть на врага, словно поп с кадилом на черта, люди в сырую землю сыпались попросту так совсем беспрестанно.
И сыпались они именно так, словно старая ржавчина с проржавевшего мотора после его совсем уж бестолкового холостого запуска.
Толку, как и понятно, от всего этого было сколь явно на редкость ничтожно мало.
Зато ржавой пыли во все стороны — хоть отбавляй.
299
Каждый немецкий солдат в подобной пагубной ситуации разом так становился бьющим без промаха снайпером в тире, даже коли он и стрелять толком вовсе уж совсем не умел.
Не попал в одного — попал в того рядом бегущего другого.
Потому что беспрестанно так и надвигавшаяся на него цепь советских солдат была слишком широкой, а вовсе не разреженной, как того на деле требовала всякая вполне здравая теория боя.
Солдаты шли или бежали, а не ползли на пузе.
И ведь явно они совсем не старались всеми силами вжаться в почву, ища себе укрытие за каждым камнем, бугром или выступом.
Да и через бурелом ночью, по-тихому, никто тогда и не думал посылать людей, чтобы снять часового перед внезапной ночной атакой и тем самым, пусть даже ценой неизбежного риска для немногих, спасти бесчисленные жизни своих бравых солдат.
А между тем разве говорится здесь о том, что надо было до чего еще малодушно поджать хвост и до поры до времени попросту до чего неприметно затаиться, старательно дожидаясь лучших времен?
Нет, речь тут идет совсем не об этом.
А говорится здесь, прежде всего о том, что имеющаяся в наличии живая сила ради выполнения возложенных на нее родиной задач должна была сколь неизменно оставаться живой и более чем боеспособной.
Хотя бы с грехом пополам, но непременно живой.
А трупами свой путь к грядущей победе во все времена усеивали одни лишь трусы и отъявленные подлецы.
И ведь можно же было действовать продуманно, осторожнее и умнее?
И вот как верно описал это Вячеслав Леонидович Кондратьев в книге «Встречи на Сретенке»:
«В сорок втором в нашем подразделении сложилась схожая обстановка, тоже была поставлена задача овладеть населенным пунктом, а до нас его не могли взять несколько частей, все поле было усеяно. Мы с командиром батальона решились на такую операцию: к концу ночи вывести батальон на исходные позиции и, пока темно, проползти сколько удастся, а потом в атаку, причем молча, без всяких “ура” и без перебежек.
Сходу пробежать остаток поля, несмотря ни на какой огонь…»
300
Однако подобная тактика в устах старших командиров до чего неизменно бы прозвучала как та еще самая явная трусость.
А за малодушие в советской армии зачастую карали расстрелом на месте — без всякого долгого, делового и вдумчивого разбирательства.
И главное, те рьяные большевистские надзиратели, стоявшие вовсе не во главе, а именно над всею армией, были весьма так сыто краснолицы и одутловаты.
Да и вообще они тогда до чего дико охрипли от самых беспрестанных нареканий, властных окриков и командного рева.
Этим никак так никогда неугомонным «трупоначальникам» непременно надо было все сразу, прямо вот здесь и сейчас.
И главное именно чтобы вовсе так явно до чего незамедлительно.
То есть без каких-либо лишних, злосчастных и пустых умствований.
И именно эта безрассудно-нелепая, сумасшедшая их храбрость как раз и косила ряды наших солдат безо всякого счета.
Однако при этом вот кто-нибудь, засунув руки в брюки, может резко выразить свое донельзя предвзятое мнение: мол, так оно было буквально всегда.
В древние времена, когда войска брали крепости, нападавшие, тоже до чего частенько лезли на стены и оставались на них в самом превеликом, бесчисленном множестве.
Ну а во времена Второй мировой войны как есть еще, значится, именно из одного до чего большого уважения к немеркнущей памяти предков и надобно было каждую природную возвышенность брать так, чтобы вся она вслед затем оказалась сплошь усеяна телами солдат.
А, следовательно, идущим следом бойцам разом и доводилось шагать прямо по телам своих раненых или погибших товарищей.
301
Однако и в той ныне далекой, седой древности люди воевали вовсе не так отчаянно-бессмысленно, как кому-то теперь, может быть, удобно воображать.
Пехота под прикрытием лучников и больших щитов медленно, но верно засыпала ров вокруг замка.
Лестницы к крепостной стене приставляли лишь после того, как она была достаточно основательно обстреляна из пращей и луков.
Пользовались также таранами для пробивания стен.
А кроме того, строили осадные башни, которые
