подкатывали к крепости, чтобы воины могли без лишнего самоубийственного надрыва подняться на самый верх стены.
И ясное дело, что своими людьми за здорово живешь во все стороны разбрасываться тогда тоже вовсе не было принято.
Даже древняя война, при всей своей жестокости, все же знала цену подготовке, прикрытию и расчету.
А потому ссылаться на седую старину ради оправдания бессмысленного XX-векового убоя — дело не только глупое, но и откровенно лживое.
302
Ну а те бесновато зоркие сталинские коршуны в течение всей той день за днем бесконечно растянувшейся Второй мировой войны со всем уж должным рвением только вот и стремились до конца обескровить свой собственный народ.
Причем, видимо, уж действовали они так точно ведь не по какому-то единому заранее составленному плану, а скорее в самой прямой и неразрывной связи со всеми теми залихватскими свойствами совершенно никчемного большевистского интеллекта.
И все это, конечно, вполне же полностью естественная правда.
Однако только лишь этим подобную мясорубку до конца все же никак так не объяснить.
Да то и впрямь было более чем закономерно, что адепты атеистической, бездумно-большевистской секты были, считай, как на подбор чудовищно же бездарными, трусливыми интриганами.
И уж само так собой, разумеется, включая и товарища Сталина, чья буйная молодость в данном случае вовсе не в счет.
А все-таки довольно многие коммунисты сталинской породы были людьми до мозга костей воинственно расчетливыми и в чисто своем сатанинском ключе вполне же до конца здравомыслящими.
Да вот, однако, даже уж когда перелом в войне более чем наглядно произошел, они и тогда ни на йоту не переменили свою дуболомную тактику: добиваться всех славных побед, нисколько не считаясь с их явно так никак несоразмерной ценой.
И ведь главное той сколь же весьма безнадежной ценой всех тех славных побед как раз и стало до чего ведь бесчисленное множество самых простых человеческих жизней.
А вместе с ними надо бы еще учесть и все те искалеченные тела, сломанные судьбы, осиротевшие семьи и целые поколения, отданные грозному и ненасытному богу Марсу.
И подчас — без всякой в том хоть сколько-то особой нужды.
303
И тут, как-никак, вполне однозначно прослеживается некая сколь уж досконально продуманная последовательность чьих-то более или менее сознательных действий.
То есть здесь сколь еще явно так было замешено не одно лишь совсем бездушно-слепое, словно кротовье же устремление как можно вот скорее покончить со всякой кровопролитной войной, явно и близко никак не считаясь при этом ни с какими потерями.
Хотя та война и впрямь невыносимо тяжким грузом столь откровенно висела на плечах всего народа.
Нет, все тут дело было далеко не только лишь в этом.
Поскольку то и вправду ясно как божий день, что вполне полноценно до чего еще самодовольно самодержавная Советская власть более чем неизменно стремилась всячески поприжать свой весьма так крепкий духом народ.
И главное — прижать его как раз именно к своему всецело же инородному и крайне деспотичному ногтю.
И ведь данная самим сатаной на свой адский трон помазанная власть всегда, считай, до мелкой дрожи во всех своих длиннющих конечностях явно боялась утратить контроль над всей ситуацией в обществе.
Она ведь прекрасно осознавала, что и ее может вовсе не миновать судьба дома Романовых, триста лет вроде бы благополучно процарствовавшего над Россией.
И, кстати, одной из исключительно немаловажных причин, в связи, с которой нечто подобное и впрямь-таки могло бы еще на деле вот произойти, была именно сколь недвусмысленная утрата народом его искренней и крайне наивной веры в полумифический коммунистический рай.
304
Да только всяческим безликим рабам данный рай, конечно, было уж точно никак вовсе вот никогда совсем не построить.
Однако многие из них так и прожили всю свою жизнь в самом полнейшем обо всем том, почти абсолютном неведении.
Причем для того, чтобы хоть как-то вполне полноценно начать более-менее достойно мыслить о самом должном освобождении из тех и по сей день нисколько не проржавевших идеологических оков, каждому из них должно было стать до чего конкретно же ведомо, где именно он живет, при этом никак ведь явно вовсе не здравствуя.
То есть, всем и каждому из них и вправду нужно было, прежде так всего, до самого конца осознать, что буквально каждый из них — бесправный гражданин вконец обнищавшей и обездоленной своей страны.
Причем всесильные правители СССР, точь-в-точь, как и нацисты, явно болели самой беспроглядной гигантоманией великих и заоблачных планов по построению вселенского «светлого будущего».
И данные планы были сколь еще строго ориентированы в сторону совсем безыскусного укоренения той до чего суровой и полностью однотонной серости, в которой и должно было утонуть всякому сугубо индивидуальному колобродию самых разноликих и досужих мнений.
Государственное мнение отныне должно было стать вполне единым мнением всего и вся, что хоть как-то умеет же вообще говорить.
Население должно было громко и четко высказывать лишь то, что исходило от имени совершенно так всесильной власти.
Да только вот незадача: для того чтобы это стало возможным, народ должен был превратиться в нечто до конца однородное, гомогенное и ни о чем самостоятельно вовсе не думающее стадо.
А этого можно было добиться только одним способом — беспрестанно куда-то его вести.
Между тем человек сугубо индивидуален, и все общественное ему зачастую бывает совершенно так явно до фонаря.
А потому без светлой мечты о грядущем счастье загнать его в хомут будет совсем не так уж легко.
И чтобы он явно не смел даже мечтать ни о какой свободе, его вполне следовало досыта накормить помоями апофеозного вранья, в котором всякая правда будет настолько извращена, что, даже, оставаясь правдой, окажется она уж совсем так никак на себя далее не похожа.
Тоталитарной власти было сколь ведь жизненно необходимо все это обстроить именно так, потому что никакая волна террора не могла раз и навсегда вдребезги разбить имевшуюся в народе волю к свободе.
Да и всякое прежнее его безыдейное счастье тоже не было им вполне окончательно ныне позабыто.
Однако чего еще тут только поделаешь коли всякие те идеологические помои, довольно же плохо усваиваются наиболее думающей частью нации.
А потому эту думающую часть надо было несколько так усилено проредить — но желательно уже без чрезмерных перегибов в сторону совсем так безудержного террора.
И со всем этим той власти надо было хоть как-то чего-то еще явно решать.
А тут большая война, как-никак и могла ей до чего только весьма подсобить.
С ее помощью явно возможно было выпустить из необъятно широких народных масс великую массу крови, не прибегая при этом к новым, слишком так чересчур очевидно излишне жестким репрессиям.
То есть именно при помощи войны и можно было, по этой их по-большевистски зловещей логике, разом исправить целую кучу еще довоенных недоработок — когда во время чисток будто бы не было приложено вполне достаточного рвения в деле выявления врагов, скрытых вредителей и всякой же иной подозрительной человеческой породы.
Ведь у кое-кого прежде явно не хватило даже и самых нечеловеческих сил, дабы обнаружить их всех.
Ну а теперь пришло вот должное время внешним недругам истреблять врагов внутренних.
Раз уж все те «доблестные» бериевские палачи в бездонно зыбкое довоенное время так и не сумели до конца же согнуть хребет народа круто в дугу.
А ведь данный чересчур так сильный мелкий люд был для власти безмерно опасен.
Ну а поскольку он значил для своих бесславных поработителей никак не более, чем полуодичавший домашний скот для бестолкового и нерадивого хозяина, его без всякого счета и погнали на немцев почти вслепую, считай, прямо на убой.
И это именно потому пропорции необратимых потерь в живой силе между воюющими сторонами были тогда непомерно и чрезвычайно никак неравны для хоть сколько-нибудь обыденного, грамотного и точно вот никак не одурманенного идеологией ведения боевых действий.
305
Да только все потери Советского Союза в результате самой кровопролитной войны за всю историю человечества оказались затем раз и навсегда полностью так явно окутаны глубокой тайной, надежно спрятанной на дне несгораемого сейфа в некоем укромном месте.
И этот, считай, самый главный секрет страны до сих самых пор так и держат под самой усиленной охраной в спецхранах, архивах и прочих святилищах государства сакральных побед над своим же народом.
А между тем фактически всякий немецкий солдат довольно-таки споро собой заменял для советской власти того самого строгого, насупленного и крайне обезличенного исполнителя НКВД.
И хотя ему самому тоже вот доводилось платить за эту свою крайне неблагочинную роль свое собственной жизнью, он все же слишком часто почти беспрепятственно нес смерть множеству советских солдат.
Правда, речь здесь идет, прежде всего, о пехоте, а не обо всех прочих родах войск.
У большевиков пехота, эта извечная разменная монета войны, фактически превратилась в аморфную массу человеческой протоплазмы.
То есть вместо того, чтобы нормально обучить солдата ползти к вражескому окопу так, чтобы у него и задница на лишний сантиметр кверху не поднималась, его тупо бросали в атаку.
И побегут триста мужиков по голому полю к вражеским укреплениям, а назад вернется от силы человек пятнадцать.
А через два часа поднимут уже новых триста чьих-то отцов, сыновей и кормильцев.
И вот так — всю войну.
А в немецком окопе мог сидеть щуплый немец в заляпанных глиной очках.
Он и винтовку-то держит плохо, и стреляет почти наугад.
И, ясное дело, вполне достаточно было бы, чтобы промежуток между бегущими солдатами составлял хотя бы метров шесть.
При таком раскладе он почти наверняка ни в кого бы тогда никак не попал.
Да только советская власть всегда предпочитала действовать именно тем чисто своим безумно всемогущим авральным методом: гнать не умением, а массой; не расчетом, а криком; не бережным маневром, а новой партией человеческих тел.
306
Да и вообще немцы, отходя, почти так всегда намеренно оставляли на ближайших холмах по паре пулеметов, и те косили «иванов» безо всякого счета.
И все это как раз именно, так и было.
Наши войска, сколь донельзя же пренебрежительно при этом, относясь к самым конкретным человеческим жизням, беспрестанно слали и слали в атаку — часто даже не давая людям хоть сколько-нибудь времени, чтобы они наскоро сумели осмотреться на местности.
Да и вообще суровое подчинение старшему командованию неизменно носило тогда характер безапелляционно-догматического вдалбливания всего того, что было приказано свыше к неукоснительному и незамедлительному исполнению.
Без малейшего обсуждения деталей, напрямую связанных со всякой местной суровой конкретикой.
А между тем у тех же немцев ничего подобного в таком виде явно вот никогда не бывало.
Они старательно выстраивали пирамиду командования таким образом, чтобы существовало четкое взаимодействие, а не просто тупое спускание директив сверху вниз.
Именно поэтому у них по цепочке снизу вверх шла тщательная,
