большинство населения России».
Вот только разве что именно тут в самом же конце большой писатель явно так несколько в чем-то привирает, а впрочем, если он и лукавит, то почти наверняка он это делает почти бессознательно, вполне возможно, про то вообще никак и не ведая.
Он-то, в сущности, тот же интеллигент старого дореволюционного закала, что и все те другие люди его времени.
100
Большинство жителей той дореволюционной России были людьми необычайно наивными и невежественными, в вопросах политики почти ничего или тем паче и близко ничего уж явно попросту нисколько не смыслящими…
Сущую непросвещенность простого народа до чего отчетливо и точно отобразила Евгения Гинзбург в ее великого мужества романе «Крутой маршрут»:
« — Так-так… Вот и про меня, вишь ты, наговорили. И прописали: трахтистка. А ведь я — веришь, доченька, вот как перед истинным — к ему, к окаянному трактору, и не подходила вовсе. И чего выдумали -"трахтистка"… Да старух и не ставят на трактор-то…»
101
А большую политику товарищи большевики, фактически разом и превратили в то самое всецело же единственное средство вполне полностью надежного порабощения необычайно разноликих народных масс.
А тем самым безупречно простым и самым элементарным следствием всего того как раз и оказалась самая уж безнадежно крайняя политизированность всей той довольно-таки на редкость немалой прослойки общества, что и по сию пору живет точно теми имперскими иллюзиями…
А та, еще дореволюционная интеллигенция истинные интересы своего народа вообще понимала, куда значительно хуже, нежели чем даже нынешние и сегодняшние весьма мудрые интеллектуалы, а как раз потому она, уж так и, обливаясь слюной восторженности, до чего приторно и слащаво о нем разглагольствуя, довольно-то частенько принимала саму себя за него.
Ну а в тот самый момент, когда безрадостно и тоскливо целый век до того сколь бесцельно выжидаемое чудо и вправду, как есть разом некогда всецело же приключилось по всю эту нашу необычайно грешную душу…
Вдруг ни с того ни сего разом оказалось, что подлинное лицо народа — оно-то на деле беспощадно и неприглядно полностью как-никак именно что столь на редкость иное…
И до того оно как есть донельзя же отвратительно, гадко и безобразно (в момент чрезвычайно лютой и отчаянной своей осатанелости), что на него и смотреть было попросту совсем уж нельзя без сущей окоченелости до самого исподнего своего нутра.
Да и вообще вовсе никак нетрудно будет разом себе представить реакцию человека, живущего принципами, догмами, идеалами, при том самом вполне однозначно до чего нечаянном его столкновении с тупой и напрочь обессмыслившейся толпой, разве что весьма явственно лишь того и жаждущей…
А именно — разорвать бы хоть кого-либо на самые мелкие куски, ну а кого, им то уж было не так ведь действительно хоть сколько-то важно.
102
Однако все те наиболее конкретные свои очертания этакое совершенно бесчеловечное устремление приобрело, как раз от всех тех патетических возгласов всяческого рода любителей несносно покивать на необычайно «высоченные стены Бастилии», которые всем нам уж точно бы надо сколь обстоятельно единым ударом ныне вот чисто навек уж полностью разрушить…
А между тем все те исключительно же непосредственные события имели место разве что из-за той, весьма вот исконной безыдейности серых масс, вовсе-то не возглавляемых никем иным, кроме тех еще серых подпольных крыс.
Причем уж точно были они из той самой откровенно серой породы, которой, если чего и было в охоту, так это разве что весьма же весело и фактически досыта вот сколь весело натрескаться всем, тем чисто дармовым общественным сыром.
103
И где это вообще была та умственно развитая и житейски сметливая интеллигенция, когда ей и вправду следовало чисто, как штык до чего значительнее и обстоятельнее сходу-то и начинать всячески просвещать народ знаниями, да и можно сказать, всею душой бестрепетно поспособствовать именно его, куда только относительно большей грамотности?
Ну да она, как есть, бесподобно же всласть всегдашне стремилась его сколь благочестиво просветить всеми теми многозначительно суровыми воззваниями, дабы хоть сколько-то приподнять его затем на борьбу за все, то светлое и весьма же полноценно более чем невообразимо же явно хорошее.
А между тем жила она в том самом чисто своем собственном доподлинно ею как свои пять пальцев изведанном мире радужных грез, а потому и радела она лишь за то, что в действительности по-настоящему как есть до конца понимала, мол, дальше так жить нельзя, и все тут!
То есть, и впрямь должны были сами собой незамедлительно нагрянуть все те чисто уж великой отрады славные перемены, ну а произойти им вполне ведь должно было, как пить дать в том самом навеки вечные ныне исключительно крайне закостеневшем облике, всего этого совсем безнадежно стародавнего патриархального общества.
Ну а поскольку нечто подобное было ему и близко-то не по силам, да и попросту вовсе-то не по нраву, то, чего это тут греха таить, мы его именно что чисто силком разом взнуздаем, да и ко всему тому смело и радостно сходу так именно принудим.
А коли, кто еще всею силой духа вполне всерьез тому ни с того ни с сего разом же воспротивится, то, как тут не крути, а пусть он сам только на себя некогда после ведь и пеняет.
104
Да даже и промеж собою по уму обо всем том сколь здраво договориться, куда — это вообще отсель путь свой нынче держать вот далее, собственно, будем…
Нет уж, всем тем большим интеллектуалам того времени, как есть нечто подобное было и близко-то явно что совсем не по силам.
А между тем всякая разобщенность интеллектуальных вождей нации в смутное время будет подобна именно как раз тому более чем весьма уж плачевному положению вещей, когда кто-либо во время пожара на судне безнадежно ведь напропалую станет обрекать пассажиров на пассивное выслушивание бесконечных дебатов команды — кому и чего надобно незамедлительно сделать.
Ну а заодно и куда вот только до чего спешно затем идти…
И достанет ли у людей вообще сил действительно же вдумчиво отреагировать на все те совершенно бессмысленные теоретизирования о самих, так сказать, наилучших принципах тушения пожара?
Пассажиры горящего судна обязательно встанут на сторону и будут весьма так отчаянно всеми силами более чем жестоко поддерживать, ясное дело, как раз уж того, кто явно окажется, совсем немыслимо яростен, а еще и крайне во всем безоговорочно демагогичен.
105
Поскольку это как раз подобного рода деятели и сумеют максимально же истерично, а также и утопично как есть запросто так более чем невозмутимо многое во всеуслышание всецело-то наобещать, нежели чем это сделают все прочие из числа тех хоть сколько-то прагматичных и трезвых людей.
И те самые яростные ревнители прилежно чтущие все до единой заповеди той безнадежно серой и буквально напрочь обволакивающей им души демагогии на редкость свысока и донельзя пренебрежительно довольно-то жестко сходу выстраивают до чего еще весьма отчетливую линию именно той непробиваемо твердой обороны.
И, кстати, делают, они нечто подобное и впрямь же разом сходу вставая при всем том в исключительно жесткую оппозицию ко всякому вполне наглядно им при этом вовсе-то стороннему здравому уму.
Этим ярым демагогам попросту, как есть свойственно совсем же безапелляционно сходу навязывать как раз-таки чисто свою собственную оценку всего того чисто катастрофически происходящего на палубе объятого пламенем корабля или страны.
И ведь вовсе никак абсолютно не поможет, тем сколь еще откровенно трезвомыслящим людям все, то как оно есть безупречно же строгое и прагматичное следование всяческой той или иной практической сметке, а не одному тому весьма отчаянному — а также, в конечном итоге, попросту сколь отъявленно паническому — инстинкту.
Ибо люди в припадке жажды спасения именно что лично своего собственного бренного существования очень уж быстро порою довольно-то заметно теряют всяческий всецело свойственный им в обыденной и житейской обстановке здравый и светлый ум.
И тем уж считай как есть наиболее главным, тут будет еще и то, что все те на редкость озлобленно ощетинившиеся завзятые горлопаны, и впрямь-то сколь непременно так сколь ответственно во весь свой зычный голос тогда ведь и загалдят со всею той совершенно обезумевшей от страха толпой на одном и том весьма развязно скотском языке.
106
И вот как именно до чего так более-менее четко и ясно описывает предреволюционные годы Пьер Жильяр; и очень, кстати, на то похоже, что довелось ему быть не только превосходным учителем царских детей, но и простую Россию этот человек действительно понимал, в отличие от абсолютного большинства интеллигентов, на ее земле разве что ненароком вот случайно родившихся.
Поскольку всем своим духом эти люди явно сжились с той еще ей и близко никак неродной, а полностью уж во всем на редкость совсем чужеродной культурой.
Пьер Жильяр, «Император Николай II и его семья»:
«Положение Царя было чрезвычайно трудно. Для крайних правых, видевших свое спасение в соглашении с Германией, он был непреодолимым препятствием, которое нужно было устранить,
чтобы заменить его другим монархом. Для крайних левых, хотевших победы, но победы без Царя, он был препятствием, которое надо было уничтожить посредством революции.
И в то время, как эти последние, усиленной пропагандой в тылу и на фронте, старались подточить основы монархии, бессознательно играя, таким образом, в руку Германии, умеренные партии заняли положение самое опасное, но наиболее свойственное русскому характеру, тому славянскому фатализму, который заключается в ожидании событий и в надежде, что сила Провидения направит их на общее благо. Они заняли позицию бездействия. Они ограничивались пассивным сопротивлением, не понимая, что, действуя так, парализуют страну.
Что касается широкой публики, то, не отдавая себе в том отчета, она стала послушным проводником германских происков. Самые удручающие слухи воспринимались и разносились ею, создавая в тылу противомонархическое и пораженческое настроение и атмосферу недоверия и подозрения, которая не замедлила отразиться на фронте. Каждый наносил свой удар топора, подрубая главное стропило здания, которое шаталось, и никто не подумал вовремя подставить подпорки, которые помешали бы ему рухнуть.
Было сделано все, чтобы вызвать революцию, и ничего, чтобы предупредить ее последствия. Забыли, что Россия состоит не только из пятнадцати-двадцати миллионов людей, созревших для парламентарного строя, но заключает в себе также от ста двадцати до ста тридцати миллионов крестьян, по большей части необразованных и несознательных, для которых Царь оставался Помазанником Божиим, тем, кого Господь избрал, для направления судеб великой России. Привыкнув с самого раннего детства слышать поминание Царя на ектеньях и в самые торжественные минуты литургии, мужик естественно приписывал ему в своей мистически настроенной душе почти божественные свойства».
107
Да только кто это он вообще ныне такой?
И кем это он, собственно, был до чего еще необычайно всесильной рукой
