они бедным раздавать и близко-то никак явно не намеривались.
И вот сколь безысходно плача о разнесчастной доле голозадой бедноты, они просто-напросто всячески противопоставляли всю свою желчную сентиментальность еще издревле вполне существующему, до чего навеки более чем безнадежно обыденному укладу всей общественной жизни.
И вот он тот всему тому и впрямь до чего красноречивый пример из того же самого романа «Квартиронка» пера Майна Рида.
«Правда, здесь черный человек - раб, и три миллиона людей его племени находятся в таком положении. Мучительная мысль! Но горечь ее смягчает сознание, что в этой обширной стране все же живет двадцать миллионов свободных и независимых людей. Три миллиона рабов на двадцать миллионов господ! В моей родной стране как раз обратная пропорция. Быть может, мой вывод неясен, но я надеюсь, что кое-кто поймет его смысл».
129
А сам смысл всего того более чем предельно прост все уж до того ныне немыслимо плохо, что хуже и быть оно попросту так совершенно не может!
Бедных ирландцев поработили злые англичане, их притесняют и травят, словно беспородных собак.
Да только вовсе не было там никогда ничего такого хоть сколько-то схожего, на то безнадежно простецки обыденное состояние дел во всех тех и поныне отчасти довольно-то рабовладельческих штатах США, а именно того самого абсолютного же неравенства расы белых и черных.
Нацисты, ничего и никогда сами-то по себе еще изначально ведь не придумывали, а попросту явно было им с кого именно брать тот самый вполне надлежаще верный пример.
Ну а большевики те всего лишь низшую расу по несколько иному принципу, считай, что заново изобрели.
И, кстати, доподлинных границ всего того попросту сколь неимоверно широкого общественного зла никто и по сей день до самого конца никак не исследовал и дай Бог до чего-либо подобного дело далее теперь никогда ведь и не дойдет.
130
Однако при всем том явно дошли мы, в том нынче полностью раз и навсегда оставшемся позади 20ом столетии и до тех безупречно логически обоснованных и полностью, кстати цивилизованных зверств, до которых нигде и никогда у людей ранее попросту никак не дошли бы их и впрямь-то подчас совершенно нечестивые руки…
Да только почему — это все именно так, а никак не иначе?
И не потому ли, что это сама жизнь ныне стала, куда шире и до чего только как есть весьма значительно многограннее!
И видно, как раз-таки, чисто поэтому вполне же безнадежно людоедским уродованием чужих судеб, собственно, и занялись люди с больших мужественным потенциалом, а также и всеми теми высоконравственно благими и безупречно же самыми наилучшими намерениями.
И вот он всему тому, кстати, как есть исключительно до чего только преотличный пример.
Марк Алданов в его романе «Истоки» пишет о мучительных терзаниях человека, так и разрываемого на части между страстью к революции и желанием нормальной, полностью степенной жизни.
«Я вижу, я чувствую, что еще никогда в истории не было такого счастливого и прекрасного времени, как нынешнее. Никогда не было такой свободы, какая есть в мире теперь. И никогда в истории люди так заслуженно не любили жизнь, не получали от нее так много, никогда так бодро не работали над ее улучшением, никогда так не верили в успех своего труда.
Как же я уйду из этого мира в темный мир бомб и виселиц? И если кому-то нужно туда идти, то почему же именно мне? Почему именно я должен за что то отдать жизнь? И если уж говорить себе всю правду, то ведь в самом деле мне моя нынешняя бытовая свобода дороже всякой другой, какой угодно другой. Пусть я "мещанин", но Герцен, так страстно обличавший то, что он назвал этим удобным словом, ни для чего не пожертвовал своей бытовой свободой, покоившейся на его богатстве».
131
И главное отчего — это Герцену было сколь элегантно никак не покривить как носом да так и душой, что есть силы весьма откровенно ругая всю ту вовсе-то неприметную беспутно и бескрыло его окружающую… в его-то глазах настолько уж дико невзрачную российскую действительность?
Да только чего — это ему на самом-то деле при всем том никак неотступно хоть сколько-то тогда и впрямь угрожало?
Это вот разве что такие люди, как всем небезызвестный Бакунин, все свое имущество до чего вконец явно подрастеряли в результате всей той отчаянно подрывной своей крайне распутной деятельности.
Ну а именно потому и вынуждены они были, затем ютиться где-либо заграницей на одних лишь подчас довольно скупых чужих харчах.
Ну а в это самое время вальяжный барин Герцен, будучи вполне безупречно сытым и может быть разве что не совсем до конца душевно удовлетворенным из-за всего того злосчастного своего заморского одиночества, громогласно же поносил свое бывшее отечество, из того крайне ведь весьма далекого далека.
Ну а между тем именно оттуда — это и можно было делать нисколько уж ничего на свете, вовсе-то никак явно не опасаясь.
Да и на родине хоть сколько-то сильно пострадать, ему и близко так явно никак не довелось.
Подумаешь девять месяцев тюремного заключения и ссылка в Вятке, где ему пришлось пробыть несколько лет так и, надрываясь дабы сохранить свое чувство собственного достоинства во все то время его чисто лакейской же работы в качестве конторщика…
132
И Герцен некогда был тем еще мощнейшим же «рупором, через который беспрестанно во все стороны света так и раздавалось до чего только громкое рычание вечно же недовольного Россией английского льва».
Фактически он тогда являлся именно тем всемогущим же агентом внешнего влияния, а не будь того он и близко-то бы не сумел вполне оказаться той вот самой неистово болезненной совестью всего того вширь попросту необъятно просторного Российского государства.
Да он довольно искренне и добродушно считай на деле ведь помогал бороться со всею той буквально-то всегда в России неизменно вездесущей коррупцией.
Однако при этом он со всею старательностью на редкость откровенно заражал довольно многие умы тем самым беспрестанным же противопоставлением интеллигенции и правительства, что весьма естественно и переросло затем в сплошной антагонизм, то есть именно то, что и было-то нужно его главному заказчику.
И надо бы сказать, что бравые господа англичане и близко никак никогда не скупились на самое обширное финансирование всяческой той или иной материковой смуты.
А все это именно потому, что они вполне всерьез затем ведь рассчитывали когда-нибудь да обязательно внести свой собственный сколь весомый же вклад в укрощение всех тех издревле имеющихся распрей под прямой или косвенной (вассальной) властью английской короны.
Причем весьма беспардонно проводя как раз-таки именно подобного рода политику, они при всем том не гнушаются абсолютно ничем.
Их чересчур гибкие принципы, как-никак более чем отчетливо выражающиеся во всей той безупречно расчетливой и совершенно ни к чему невзыскательной беспринципности довольно же хорошо и верно освещает в своей книге «Истоки» большой и светлой души писатель Марк Алданов.
«Англичане серьезно уверяют, что у них принципы есть: не то поддержка свободы в мире, не то борьба с наиболее могущественной континентальной державой. Но это совершенно разные вещи, да и то, и другое вздор, они уже лет тридцать не могут сообразить, кто именно их исторический враг: Франция, Германия или Россия; они меняют своих исторических врагов каждое десятилетие, и вовсе не потому, что та или иная страна стала слишком могущественной: в 1853 году Франция и Россия были приблизительно равны по могуществу, теперь приблизительно равны по могуществу Россия и Германия, и у каждого из знаменитых англичан, сейчас у Гладстона и у Дизраэли, есть свой "исторический враг Англии".
Что до свободы, то главный ее проповедник - тартюф Гладстон, который еще не так давно защищал торговлю рабами", - думал он с ненавистью (Гладстона он особенно ненавидел и усердно собирал о нем дурные слухи)».
133
То есть некие те внешние силы создали предпосылки для грядущей революции, а не сама по себе она зародилась так вот и зачавшись от бессилия верхов и ярого нежелания низов терпеть всякую дальнейшую всеобщую несправедливость.
Потому как та революция это была результатом всяких подковерных интриг сильных мира сего.
Ну а следовательно конечный итог всех усилий и вылился во внутреннюю резню увенчавшимся тем самым вконец подневольным братством всех же народов земли русской…
Причем вся уж та его наиболее заглавная суть и была ведь заключена в самом том весьма так незыблемом факте, что как-никак, а сами те революционеры только-то и являлись новыми поработителями всех тех вовсе несметных народных масс…
Ну а те, кто всеми силами яростно и восторженно со всем тем сдавленным придыханием только лишь и предрекал грядущую революцию, были сущими сумасбродами-идеалистами с безумно диким огнем в очах.
Ну а те бесшабашно же расхристанные практики сколь неизменно мыслят полностью ведь на деле всецело иначе.
И им явно же полностью, считай наплевать на все те до чего неимоверные страдания самых так конкретных людей.
Раз уж для их-то собственного восторженно идейного сознания то самое исключительно гордо приподнятое ими знамя революции было, куда несоизмеримо важнее абсолютно любых до чего еще явно вовсе никчемных миллионов безликих людей.
То есть — это было как-никак именно их личное собачье дело, что они совсем так безвестно с голоду померли во времена самого уж бескомпромиссного крушения вконец проржавевших оков былого царизма.
И кстати, весь тот взъерошенный романтизм столь неотъемлемо и бедово свойственный буквально всем революционным движениям никак не более чем яркий миф, поскольку стоит какой-либо революции увенчаться успехом, как ее тут же сходу ухватывают за все весомые нити наглые проходимцы, действующие ее именем, однако, в одно то чисто свое разве что своекорыстное благо.
И вот он, кстати, тот исключительно типичный всему тому пример в образе французского революционера-контрреволюционера Фуше.
Марк Алданов «Заговор»
«Фуше в 1793 году, в разгар революционного террора, проповедовал крайние коммунистические взгляды. Он утверждал, что республиканцу для добродетельной жизни достаточно куска хлеба, и усердно отбирал у владельцев "золотые и серебряные сосуды, в которых короли и богачи пили кровь, пот и слезы народа". Умер же он одним из богатейших людей Франции, самым крупным ее помещиком. Фуше осыпал проклятьями аристократов и всячески их преследовал. Однако принял от Наполеона сначала графский, а потом герцогский титул. В Конвенте он подал голос за казнь короля Людовика XVI и даже удивлялся, как можно голосовать против казни тирана Капета. Но после падения империи тотчас пристроился на службу к Бурбонам. В бытность свою полномочным комиссаром в Лионе он сотнями расстреливал ни в чем не повинных людей за то, что они, по его мнению, были недостаточно революционны.
Несколькими годами позднее, в качестве министра полиции, он строжайше преследовал всех тех, кто проявлял какую бы то ни было революционность».
Как говорится, полное и всяческое отсутствие каких-либо вполне устойчивых принципов, тоже ведь есть более чем истый
