О российской истории болезни чистых рук

«Хождение по мукам» том второй.
«Оставьте, пожалуйста!.. Чем мы будем обороняться, - вилами - тройчатками? Этим же летом немцы займут всю южную и среднюю полосу России, японцы - Сибирь, мужепесов наших со знаменитыми тройчатками загонят в тундры к Полярному кругу, и начнется порядок, и культура, и уважительное отношение к личности… И будет у нас Русланд…»

Правда вот тот до чего только яркий внешний лоск нам, куда исключительно весьма поважнее всякой той чисто внешне крайне неприязненной правды…
А как раз потому, пусть уж вместо того чисто повсеместно так и творящегося немыслимого беззакония и впрямь на высочайшем троне своего всевластия у нас и пребудет отныне тот еще до чего уж безмерно деспотически твердый закон.
А как раз уж ему между тем и было ведь свойственно до чего безнадежно так деформировать мозг.
Ну а следовательно потому и делал тот закон человека вполне послушным ни о чем существенном далее и не думающим простым орудием в руках сколь воинственно за все и вся ответственного государства.

391
И уж все сущие недостатки общеевропейской культуры во времена новоявленных цивилизованных войн оказались слишком так явно можно сказать до чего еще отчаянно во всем на лицо…
То есть вся та будто бы исключительно же искренне налитая всем своим сущим добродушием физиономия западного европейца, в сущности, так, в конце концов, оказывалась глянцевой маскарадной маской, под которой до поры до времени и скрывались длиннющие волчьи клыки…
Да только всего того и близко никак не могли взять себе в толк люди, коим с самого уж малолетства внушалось более чем претензионное понятие того, что европейская культура, куда превыше российской, да и сразу во всех можно сказать отношениях.
Ну а как раз потому во всем ее, лучезарном облике и сияет ослепительно яркое солнце самого доподлинного духовного величия.
Хотя оно явно так с сущей же порчей до чего грандиозного самолюбования…
А заодно и до чего только многим культурным западным европейцам и американцам вполне свойственен откровенно заносчивый и отчаянно ярый снобизм.
Ну а та почти уж ныне прежняя Россия в самом начале прошлого столетия была вот совсем неизлечимо больна средневековым рыцарством, который в той же Западной Европе, давно ведь взвешенно и здраво был всецело заменен трезвым, холодным и крайне веско циничным расчетом.

392
Несколько позднее русским эмигрантам, куда только весьма значительно уж плотнее довелось на деле столкнуться с бытовым и обиходным западным подходом ко всей той общественной и личной жизни, а потому как раз тогда их и настигло прозрение кого — это они и впрямь вовсе-то слишком так долго боготворили и идеализировали…
Ну а славянофилы в России и вне ее пределов напрочь отказались от всякой естественной логики, истинно загодя ей, предпочтя всяческие мистические горести, а точно также их коньком и стало шельмование единственной нации, которая как оказывается одна в ответе за весь буквально вдоволь имеющиеся в этом мире сущий кавардак и беспорядок.
Тот же, к примеру, генерал Краснов, канув чернильным пятном в воду эмигрантской среды, вскоре явно до чего еще последовательно перешел от весьма широких и объективных суждений обо всем этом мире к тем крайне ведь безнадежно вовсе-то субъективным…
А потому и страшный заговор против России он явно нашел и близко никак не там, где он действительно был, а как раз там, где его отродясь никогда и не бывало.
Но все — это случилось несколько позже…

Ну а в 1922 году он во весь свой голос вопрошал в его книге «Всевеликое Войско Донское» о том, что как есть в корне неверно видеть в союзниках барина, который всех нас в единый миг сколь сходу и впрямь разом рассудит.
«Атаман поставил на работу все ремесленные школы и гордился тем, что вся Донская армия одета с ног до головы в "свое", что она сидит на своих лошадях и на своих седлах. У императора Вильгельма он просил машин, фабрик, чтобы опять-таки как можно скорее освободиться от опеки иностранцев. Его ориентация сквозила во всех его речах и на Кругу, и особенно в станицах и войсковых частях. Это была ориентация русская - так понятная простому народу и так непонятная русской интеллигенции, которая привыкла всегда кланяться какому-нибудь иностранному кумиру и никак не могла понять, что единый кумир, которому стоит кланяться — это Родина».

393
Но российская интеллигенция, всегда ведь сколь степенно приклоняла голову пред всяким местным барином, холя и подобострастно нежа его чресла, когда он был где-либо вовсе неподалеку и, понося его почем свет стоит, в тот момент, когда ему доводилось даже и ненадолго, по случаю, отлучиться или всего-то навсего совсем невзначай попросту отвернуться.

А народ он все — это, как есть, вполне уж четко и ясно слыхал и себе на ус сходу мотал.
Ну а затем именно вот можно сказать потому, что своего барина никак явно не стало, все то прежнее единовластие разом и расползлось в самые разные стороны, превратившись в свободу насилия, грабежа, убийства.
Ну а также и пришли тогда те совсем уж безмерно тяжкие времена вовсе так планомерного и на редкость явного попрания всех тех, как они ныне есть принципов всяческой хоть сколько-то весьма доподлинной общественной совести.
И главное буквально везде тогда творилось полностью одно и то совершенно разнузданное беззаконие, и если сами белые творили его не столь ведь подчеркнуто и  агрессивно, то всенепременно находились и другие силы в их тылу, что обращали насилие против своего народа во что-либо никак не меньшее чем его, имелось в тылу у красных.

394
И буквально повсюду до чего еще бесконтрольно тогда царили дичайшая анархия и самый наглый подло лязгающий праздными и напыщенными словесами сущий разбой.
Столь воинственно демагогически себя оправдывающий, либо той исключительно же отчаянно горькой судьбой злосчастной родины, или разве что лишь некогда затем ведь только грядущими счастливыми днями всего того необъятно огромного человечества…
Причем буквально все тогда зависело от одного лишь того, а чья это именно сторона и впрямь явно на деле сумеет, куда значительно лучше и смелее сходу объегорить слепые массы простого и совершенно невежественного народа, да и сходу так взять его в охапку, куда уж во всем значительно резвее, нахрапистей и деловитей.
Причем для всякого того или иного «праведного существования» абсолютно же любого новоявленного деспотизма и была чисто, как есть вот нужна довольно-таки необычайно жесткая и твердая рука.
И это как раз-таки ее сущим олицетворением и стала тогда красная волосатая лапа большевизма, что сколь многолико всячески злобствовал в своем неистовом торжестве, и впрямь-то отрыгивая самую же несусветную пролетарскую ярость, будучи всегда вот и вправду готов сходу воспользоваться тем молотом, что всегда между тем находился в его сиволапых руках.
И вот буквально все чего мог сотворить со страной этот самый понурый и серый пролетарий, было до чего явно вполне заключено в одном лишь безумно яростном и алчном его устремлении чисто так разом в щепы все и вся сходу так беспощадно же сокрушить, и ничего вообще собственно более…
А в то же самое время людей всецело олицетворявших собой светлый лик самого наилучшего грядущего как-никак, а тогда попросту так совсем нещадно травили, словно тараканов, и все — это за одну ту сколь очевидную их непохожесть на всеобщую серую массу простых обывателей.
А те и вправду были ныне весьма необычайно довольны всею своей мнимой свободой, причем никак не завоеванной светом разума, а прежде всего, явно полученной как есть фактически задарма.

395
Они-то нынче разом оказались абсолютно все господами, и это им, стало быть, теперича и надлежало решать, кому — это значится жить на белом свете, а кому это совершенно так вовсе и нет.
Но, даже и, не убив того далее никому ненужного человека, попросту явно пожалев на него пулю можно ведь было всего-то навсего разом лишить его последнего куска хлеба, а тем и обречь на верную голодную смерть.
Причем никак не иначе, а именно за одно только то до чего явное отсутствие у него тех исконно «праведных» пролетарских убеждений.

То есть, того самого ни к селу, ни к городу далее ненужного интеллигента могли всего-то, что разом так совсем невзначай оставить безо всяческих средств к его-то самому вполне уж простому физическому существованию.
Всего-то так сказать, за его чисто полнейшей дальнейшей ненадобностью, и главное все это с единственно благой целью, дабы без промедления сходу избавить то еще лишь на данный момент только грядущее бесклассовое общество от тех и близко никак ему отныне вовсе непотребных полностью безыдейных людей.
И вот он всему тому крайне наглядный пример из книги большого писателя Сергея Алексеева «Крамола»
«И сразу же в госпитале на разные лады, со всевозможными оттенками тона, словно бред у тяжелобольного, зазвучал вопрос: ты за кого? Он не хотел изменить своему принципу и опуститься до политики; он был за жизнь во всех ее видах и поэтому в один миг оказался за воротами госпиталя. И остался совершенно один. Без дела, без больных и без возможности утолить боль страждущих. Он хотел взять патент на частную практику, но снова спросили: ты за кого? - и, услышав ответ, отказали».

396
А между тем исключительно же бесподобно прямолинейный конформизм при той самой крайней вот к тому самой естественной надобности он-то и есть самое явное свойство довольно значительного пласта всей той нынешней и современной российской интеллигенции.
Поскольку та была большевиками более чем тщательно отобрана и выпестована, а тот, кто был иным либо сам с голоду помер или подчас той еще злой комиссарской пулей был уж явно сражен посреди лютого безвременья сколь бесславного промежутка между теми до чего так навеки проклятыми 1917ым и 1922 годами.
Да и, кто-то уж до чего досыта за много, много лет наевшись вовсе-то несытной лагерной баланды, стал ведь явно тогда совсем иначе обо всем рассуждать, и как следствие этого слишком узконаправленно мыслить.

397
А между тем всего этого можно было вполне избежать, однако, уж для этого надо было загодя так устраивать многотысячные демонстрации, и, залезши на возвышение громогласно возмущаться, более чем, неистово протестуя супротив весьма пагубного положения рабочего класса в России.
Однако же в свое время даже и самого слабого голоса той поистине думы думающей интеллигенции слышно ведь практически не было.
Она стыдливо молчала, поскольку более чем явно любила употреблять в пищу мясо, но только неизменно предпочитала, чтобы туши разделывали никак не у нее прямо так на глазах.
То же самое касалось, и того чудовищного беззакония словно фиговым листочком прикрытого никак неброским словом репрессии…
И вот даже и глубоко внутри совершенно же обезличенной сути данного слова и близко нет ни малейшего признака всех тех под самый корень раз и навсегда сломленных людских судеб, а между тем речь тут идет о тех попросту так самых невообразимых миллионах наилучших людей, сколь наспех бездушно перемолотых необычайно ретивыми сталинскими костоломами.
Причем слишком многие представители российской