Потравим.
- Одного мы с тобой не учли. Что завтра нам на работу.
- Пустое. Один раз живём. И всё же, я ожидал от тебя, что ты предложишь организовать диспут с дамами с низкой социальной ответственностью. Ты же меня знаешь, я от подобных дискуссий никогда не уклоняюсь. А ты?
Глава восемнадцатая.
Профессионал.
Как это ни странно, но в последние дни важнейшие государственные решения принимались президентом на удивление легко. Логический ряд из домыслов и догадок без лишних усилий самопроизвольно выстраивался в простые и понятные решения. Что одновременно радовало его, но вместе с тем и пугало - уж больно просто ему всё давалось в последнее время. А что, если он гений? Что если в нём проснулся великий стратег? И он теперь на короткой ноге с Наполеоном? А то и с самим Путиным? А почему бы и нет? Кто знает, кто знает... Однако, простые решения зачастую сопровождалось мигренью, а порой оборачивалось общим недомоганием, с судорогами, и кровотечениями из носа. Но это были мелочи, на которые не стоило обращать внимания. Приобретённые им качества, как он уже догадался, были присущие исключительно политическим гениям, и они с лихвой перекрывали все издержки. Он наслаждался внезапным пониманием глобальной политической ситуации в стране и мире. Он научился это делать. Да, он стал другим. Он стал Профессионалом. Именно так - Профессионалом, с большой буквы! И теперь его действия не вызывали в нём ни сомнений, ни отторжения. Очень скоро он стал нетерпим к оплошностям и ошибкам своего ближнего, а позднее и дальнего круга. Его стали раздражать советчики и прочие умники от политики. И как подобает начинающему диктатору, он вознамерился произвести Большую чистку среди элит. Время насаждать, и время вырывать насаждения - радовался он возникшему из ниоткуда чувству. Теперь то он знал, что ему надо делать. И плевать, что природа произошедших с ним метаморфоз была для него неведома...
Однако головная боль не заставила себя долго ждать. Президент сосредоточенно смотрел в одну точку, силясь понять смысл и постичь алгоритм внезапно всплывших из глубин подсознанья слов: шалаш - ералаш; пень - день; воля - доля; бегемот - живот. Поехали...
Что это? Откуда это? Почему он об этом думает?
"Аааа... Так надо из этих слов составить стих?" - догадался он. Типа, задание такое? Но он же никогда этого не делал... Оксюморон! Где он, и где поэзия? Но слова вдруг стали сами встраиваться в нужные строки, и он, к своему удивлению, смог соединить, казалось бы, не соединяемое. Получилось забавно.
Залезаем с друзьями в шалаш
Там стоит посредине пень
И метаем на нём ералаш
Вечер, ночь, утро и день.
И была на то божья воля
Проигрался я, как бегемот
Голый я - несчастная доля!
Голый я, и пуст мой живот.
Но как оказалось, то была лишь разминка. Что было дальше, он вспоминал уже с трудом. Опять носом шла кровь. Опять случилось недомогание и началась мигрень. А утром ему принесли на подпись несколько его вчерашних распоряжений, касающихся силового блока, а в частности - спецслужб. Речь там шла о расширении их полномочий...
Всё верно. Он так и планировал. Гении не ошибаются.
*****
В то же самое время некая группа специалистов узкой направленности, с широкими полномочиями, воодушевлённо анализировала результаты своей многомесячной, и как оказалось, плодотворной работы. Удача, наконец, повернулась к ним лицом. Теперь стало окончательно ясно, что план их удался. И с сегодняшнего дня, в их руках сосредоточены основные, и главные нити управления страной. Перспективы очень обнадёживали. И это ещё мягко сказано. Перспективы были просто ошеломляющими, и внушали они оправданный оптимизм. Но никто из них даже не задумывался, что принимает непосредственное участие в государственном перевороте, осуществляемого здесь и сейчас. Осуществляемого тихим сапом, без фанфар, незаметно для окружающих, без помпы и орудийных залпов, без колонн революционных матросов, чеканящих шаг по улицам и площадям притихшей страны. Люди, призванные охранять государство от проходимцев, и назначенные следить за законностью, захватили власть в стране.
Глава девятнадцатая.
Виски и демократия.
Шмидт завтракал в кладовке принесёнными Митричем бутербродами, когда в помещение морга настойчиво постучали. Знакомый голос за дверью заставил его вздрогнуть.
— У вас есть не востребованные родственниками покойники? — узнал он голос своего бывшего начальника… И сердце его, казалось, перестало биться.
— Есть! Два, — произнёс искусственным голосом Митрич.
— Метр семьдесят пять, среднего телосложения… Есть такой? Срочно!
— Да. Пожалуй, что есть. В холодильнике. Где-то аккурат под метр восемьдесят — что-то такое я видел сегодня, — суетился Митрич. — Но вроде как бабу… А второй, второй — он поменьше будет — мужик, доходяга… Где-то с метр шестьдесят пять… Может, тоже на что сгодится?
За дверью вдруг послышалась какая-то возня. Хлопнула дверь. А потом всё стихло. В личине замка провернулся ключ, и бледный, ошарашенный Митрич появился на пороге кладовки.
— Ушли! — Митрич устало опустился на стул. — Им зачем-то понадобился труп бомжихи, — глядя сквозь Шмидта, промолвил он со странной улыбкой на лице. — Извращенцы!
А вечером генерал доложил своему шефу, что лейтенант Шмидт был убит при попытке вырваться из города на угнанном автомобиле. Автомобиль при обстреле загорелся. Пожарные же долго не могли прибыть из-за дорожных пробок, и от тела мало что осталось.
*****
«Пропустите ветерана, у меня же ноют раны, — задумчиво напевал Шмидт, — воевать пошёл я рано, дрался на передовой…»
— Удивительное дело, я на свободе вот уже четыре месяца, а до сих пор жив! И сдаётся мне, док, что коллеги мои меня уже похоронили. Заочно. Водятся за нашими начальничками такой грешок - зад прикрывать. Только это не означает, что меня вовсе перестанут искать. Разве что с меньшим рвением. И в этом есть, конечно же, некоторый плюс. Для меня, не для них. Но поскольку опасность всё ещё достаточно велика, а время играет на нас, придётся, уважаемый доктор, вам позаботиться обо мне ещё некоторое время. Скоро я что-нибудь обязательно придумаю. Надеюсь, что я вас не сильно объел?
— А по мне, так живите, сколько хотите, лейтенант. Только нос не показывайте из кладовки — такое у меня условие. А то накликаете беду на невинного патологоанатома, — отозвался Митрич, извлекая лоснящуюся печень из живота анатомируемого.
— Так уж и невинного, доктор? А вы часом не пацифист? Или же, не приведи Господи, демократ? Человечьи там ценности, свободы и права?
— А что плохого в демократии, лейтенант? Пока что цивилизация ничего лучшего не создала. Столкнулся я на днях с нашим кривосудием — одной из оборотных сторон демократии — было дело, да! Пренеприятнейшая, скажу я вам, история тогда со мной приключилась. Повязали ни за что! Суд, штраф… И понял я тогда простую истину: что для государственной машины я орхея с болота — примитивное, бессловесное создание. И правды мне в этом качестве ни за что не добиться. Тот случай побудил меня к переосмыслению неких базовых ценностей. Не хочу больше быть орхеей! Ранее, признаюсь вам, я был довольно аполитичен и в своей аполитичности глуп. Вот что вы скажете на то, когда не бандиты из подворотни, а государевы люди позволяют себе неоправданное насилие и наглые фальсификации? И всё это делается без зазрения совести, с наглыми стеклянными глазами. Это большой повод задуматься, всё ли в порядке в королевстве Датском?
— Да бросьте вы, доктор! Наш народ не созрел до демократии, да и вряд - ли когда созреет — гены! Сдаётся мне, что наш предок — денисовский человек — изобрёл самогонный аппарат намного раньше неандертальца и хомо – эректуса, и с тех пор безобразничает. И демократия нам противопоказана.
А что чиновники забронзовели и зажрались — это да! На Руси всегда так было: низы пьют, верхи воруют! А вы, доктор, всё же не патриот своей страны, и даже не демократ! То, что вы вознамерились сделать с добытыми сведениями и как планируете их использовать, не иначе как преступлением назвать нельзя! Если я правильно вас понял, конечно… Вы, доктор, анархист! А анархизм и патриотизм — понятия несовместимые.
— К патриотизму приводит отсутствие самоиронии, друг мой! Вы, лейтенант, слишком серьёзны для своих лет. Понимаю: трудное детство, недостаток общения… Юность, одетая в сапоги, железный Феликс в голове… Вам нужен другой подход — ироничный. Ведь ирония — это как глоток шотландского виски. Выпил, и все вокруг милые и приятные люди! И шутки в твой адрес кажутся безобидными и вызывают лишь улыбку, а не спонтанное желание разбить о голову собеседника пустую бутылку. Виски — это свобода и демократия! Никто не спрашивает: «Ты меня уважаешь?» Потому что виски пьют уважаемые люди! А водка — это ректификат — её пьют только в России, водка — это агрессия! Уши загадочности русской души торчат из бутылки вот этого самого ректификата! Вот я — гнилой интеллигент, водке предпочитаю коньяк! Вот как нужно смотреть на жизнь в ваши годы! С иронией! Весело, сквозь призму благородных напитков!
— В этом мы с вами схожи. Коньяк, как и иронию, я тоже уважаю. Мы с вами, доктор, уважаемые люди! Но и водочкой я не брезгую. Что-то у вас тут, доктор, с логикой не в порядке. А как, кстати, насчёт вина?
— О! Это отдельная тема! Я бы даже сказал — интимная! Про вино поговорим в другой раз. А сейчас я могу предложить вам только истину в чистом виде — медицинский спирт!
— Доктор! А вы позитивный человечище! Чем ещё можно развлечь себя в морге, когда жизнь твоя висит на волоске? Конечно же философской беседой, спиртом да мечтами о светлом будущем твоей отчизны!
— Да. И вот что ещё… С завтрашнего дня называйте меня Бариновым! Доктор Баринов — такое у меня отныне погоняло… Хотя, кажется, я всё же немного поторопился. Бывает… Интеллигенции свойственны сомнения, не правда ли? — закончил он свою мысль. — Всё течёт, всё меняется,
