маринованные огурчики, он, наконец, наполнил свою любимую дежурную стопку коньяком и с наслаждением выпил. Настроение улучшалось.
«А не переселить ли мне сюда этого шалопая Шмидта? — возникла вдруг мысль. — Пусть поживёт пока тут. Воздухом свободы подышит, порыбачит… Места тут уединённые, тихие, хоть и в черте города. Заодно и дом постережёт. Завтра же вечером, пожалуй, и перевезу его сюда, — решил он. — А там видно будет».
И всё же уверенность в правильности выбранного пути дала трещину. Митрич вдруг представил себя на месте президента и поёжился. Что он может? Со своими наивными представлениями о добре и зле встать во главе государства? В стране, где народ ментально не готов меняться? Которого устраивает существующее положение дел и который до сих пор чтит усатого тирана? И что ему тогда остаётся? Плыть по течению? Или ломать страну через колено? Всё это чревато потрясениями и смутой. Ведь эпоха — это та чаша, которую нужно испить до конца. Потребность в преобразованиях должна быть народом выстрадана, и это должно произойти эволюционным путём, через разочарование — к покаянию. И только нащупав ногами самое дно колодца, ужаснуться, осмотреться, взглянуть вверх, на звёзды, завыть от отчаяния и только лишь тогда, ломая ногти, начать карабкаться вверх, к свету. И в тот момент непременно появятся достойные лидеры и поведут страну в новое, светлое будущее.
— Ты, что ли, считаешь себя не достойным быть президентом нашей страны? Думаешь, что не справишься? Странно… И куда подевались твои амбиции, Митрич? — удивился Робинталь. — К чему тогда были все эти заморочки с нейро-приёмниками? Мы же вместе с тобой рисковали… И я верил в тебя! Ты испугался? Спасовал?
— Да не в этом дело, дружище! Ты неправильно меня понял. Помнишь, как у Стругацких, в «Пикнике не обочине»? Как думаешь, почему сталкерам был категорически противопоказан вход в комнату исполнения желаний? Вот и вот! А вдруг человек, неожиданно обретя огромную власть, употребит её не во благо общества? Ведь когда соблазнов слишком много, а подспудное притом выходит из-под контроля, тогда-то и проявляется самая суть человека, зачастую гнилая, нелицеприятная. А что, если это случится со мной? Вот чего я боюсь, друг мой!
— Мне не нравится, в каком контексте ты всё это излагаешь. Применительно к нашему обществу, если смотреть на процессы в динамике, твои доводы в корне неверны. Митрич, ты человек светлый. И ты смог бы во всём разобраться. Я в тебя верю, ты бы справился…
— Нет. Не справился бы. Увы, я переоценил свои возможности. В большую политику, как я понял, идут люди, не отягощённые моралью. И забота о стране у них далеко не на первом месте. Их в основном интересует власть, привилегии, деньги. Ну а что касается меня, то в следующей жизни, друг мой, в следующей жизни. Я ведь тоже не святой…
Внезапно мысли прервал телефонный звонок. Звонил Робинталь.
— Собирайся! — выпалил тот возбуждённо. — Едем на слёт!
— Какой ещё слёт? Пионерский? Нет, я не поеду — галстук у меня не поглажен! Да и с какой стати? А там хоть наливают?
— Байк-слёт, дружище! И пикник! Явка обязательна! Нас пригласили персонально. И никакие возражения не принимаются. Намечается что-то грандиозное. Что, не знаю, но на нашей зарплате это может отразиться не лучшим образом, если мы игнорируем вот это конкретное мероприятие. Мне открытым текстом так и сказали — премия под угрозой!
— Если бы у меня вчера был фрак, — продолжал кривляться Митрич… — Но у меня и сегодня байка нет! Ты, кстати, так и не ответил — там наливают?..
— Не ёрничай! Я не шучу! Мы едем на моём «Урале». За остальное не переживай. В любом случае поляна нам сегодня обеспечена, я обещаю!
— Ловлю тебя на слове, старина! Сегодня у меня намечался банно-стаканный день на даче. Разминку я уже провёл, планировал вот растопить печь… А тут ты со своим дурацким слётом — нехорошо!
Глава двадцать четвёртая.
Оставьте Йорика в покое.
«Свистят они, как пули у виска. Мгновения, мгновения, мгновения...» — вполголоса напевал любимую песню президент, надевая сверкающий на солнце чёрный мотоциклетный шлем. Наконец-то появилась возможность абстрагироваться от государевых дел, которые, особенно в последнее время, практически всецело овладели его помыслами. Настроению подходил только один эпитет — «прелестно!» По крайней мере, в голове крутился именно он. На сегодняшний день у него был запланирован байкерский перформанс с мотоклубом «Ночные проктологи» под предводительством его старого друга Уролога. Основной костяк клуба состоял из бывших и действующих медиков столичных клиник. Порой встречались очень даже колоритные персонажи. Одним из них, конечно же, был главврач Моргулис. Он приезжал весь в белом, на красном трёхколёсном байке, имеющем имя собственное — «Инсталляция». На заднем сиденье обычно восседали две практикантки в белых кожаных курточках и в белых шлемах. Над байком развевался белый флаг с медицинской символикой — красным крестом и рюмкой для яда. Только змей у него был почему-то двуглавым и с коронами на головах.
Сегодня экипаж Моргулиса был интернациональным — он состоял из перекрашенной в блондинку китайской практикантки Мо и студентки из Зимбабве, которую в поликлинике из-за сложного произношения её имени звали просто Нина. На белых шлемах практиканток также были изображены коронованные змеиные головы. Что говорить, «Инсталляция» вполне соответствовала заявленной теме. Ко всеобщему сожалению практиканток на байк-слёт так и не пропустили. То, что на перформанс приедет сам президент, Моргулис узнал в самый последний момент. Пришлось отправлять практиканток домой на такси. Девушки очень расстроились.
— Осень саль, осень саль, — повторяла китаянка Мо, безуспешно пытаясь делать круглые глаза. — У васего пресидента осень больсая харисма, я бы осень хотеля не неё посмотреть…
«Урал» Робинталя ничем особенным не выделялся. Обычный серийный мотоцикл с коляской. Чтобы хоть как-то соответствовать клубной специфике, пришлось наскоро оклеить бензобак полосками бактерицидного пластыря и, по совету Баринова, приторочить к запасному колесу ученический гипсовый череп, который он извлёк из своей кладовки. Получилось плохо. Но исправлять что-либо уже не было времени.
— «Он сказал — поехали, он взмахнул рукой…» — куражился слегка хмельной патологоанатом, размахивая руками, когда они, наконец, тронулись в путь.
Череп по каким-то необъяснимым причинам проверку так и не прошёл и отправился на свалку истории. Чем-то он не понравился людям в чёрном.
— Чё за дела? — возмущался патологоанатом. — Оставьте Йорика в покое! И по какому случаю обыск? Чай не к президенту на чай едем?
— К нему самому! — огорошил человек в чёрном. — И не вздумайте там чего лишнего!
Миновали Долгопрудный. Не доезжая Клязьминского водохранилища, свернули на просёлочную дорогу. Почуяв свободу, байки расползлись по окрестностям и двигались хаотично, не реагируя на призывы Уролога следовать строем. Дисциплина хромала.
Наконец приехали. У воды, на невысоком холме, всё было готово к торжественной смычке власти с народом. Дымились пузатые самовары. Пухлые девки в национальных одеждах сновали между накрытыми столами.
Таблички с названиями блюд, очевидно, должны были воскресить утраченную кулинарную память россиян. «Кулебяки». (От «кулебячить — валять руками»), «Козули» (пряники), «Кундюмы» (пельмени с грибной начинкой), «Репа пареная» (Репа пареная) …И всё в таком же духе.
«Он задерживается… Он опаздывает на полтора часа…» — поползло по поляне.
Началось какое-то броуновское движение. Байкеры то сбивались в кучки, то вновь растекались по окрестностям.
— Начальство не опаздывает! Оно задерживается! Слава нашему президенту! — орал какой-то бородатый хмырь, разливая содержимое бутылки в пластиковые стаканчики. Чёрные человечки в растерянности топтались возле своего начальства.
Внезапно из громкоговорителя пригласили отобедать. Расседлав своих стальных коней, байкеры степенно направились к накрытым столам.
Расселись. Мероприятие, позже вошедшее в историю как «Клязьминское чаепитие», началось. Из репродукторов зазвучали патриотические песни. Процесс пошёл.
Глава двадцать пятая.
Доедая эскалоп.
Его появление было эффектным. Под вспышки фотоаппаратов президент спускался с зависшего над поляной вертолёта по верёвочной лестнице в толпу журналистов. Он был весь в чёрном, в блестящем мотоциклетном шлеме, уверенный и лёгкий. Гул винтов заглушал восторженный вой и рвал одежды встречающих.
Церемония единения проходила в доброй и дружественной обстановке. Всё было чинно и благородно. Президент хвалил байкеров за вклад в дело укрепления дружбы между народами, интересовался, как и на что функционирует их мотоклуб, и, конечно же, обещал финансовую поддержку, что вызвало в толпе гул одобрения.
Потом он проехался на «Харлее» и посидел за рулём «Инсталляции». Выпил предложенный чай, чем немало удивил присутствующих. Старался быть своим среди чужих и в этом вполне преуспел.
— Так что там у нас в Греции? — неожиданно задал вопрос бородатый байкер. — Там всё есть?
— В Греции — кризис, — благодарно взглянув на бородатого байкера, перешёл на международную тему президент. — Во всей Европе сейчас кризис, в Америке тоже кризис, повсюду кризис! А у нас, а у нас — стабильность! А всё потому, что Европейский Союз раздуло от новых членов, как мыльный пузырь. Вот что есть такое, скажите, этот самый Европейский Союз и что есть, с позволения сказать, западная демократия?..
Лекция затянулась. И когда президент перешёл к экономическому блоку, Баринов потихоньку вполз в коляску мотоцикла. В ногах правды нет.
Но вот «Урал» Робинталя привлёк внимание президента.
— Вот вы говорите — СССР! — продолжал президент. — А ведь в Советском Союзе умели делать довольно-таки качественные вещи. Кстати. Поднимите руки, кто хотел бы вернуть СССР взад? Ага! Подавляющее большинство! Я так и думал. Ну так вот. Обратите внимание на этот мотоцикл марки «Урал»! Вот она — мечта рыбака и охотника семидесятых!
Как-то с премьером были мы на рыбалке в Туве… — глаза президента просветлели. — Есть
