вы мои создатели, а я ваша главная ошибка. Такое часто случается при желании подменить собой высшие силы.
- Да что ты, чёрт побери, такое несёшь? Какие ещё свободные радикалы? Я не знаю никаких радикалов... Это сон? Ты мне снишься? Я сплю?
Ты не спишь, Ягода. И это не сон. Посмотри на себя в зеркало. Смотри, не отворачивайся! Ты кого сейчас перед собой видишь? Отвечай! Не знаешь? Наркома Генриха Ягоду, твоего прадеда ты перед собой видишь! Ты родственничка не хочешь узнавать? Как тебе не стыдно? Неужели ты фотографию своего прадеда раньше никогда не видел? Ростом ты его превзошёл, а вот портретное сходство у вас потрясающее. Любите жаловать - нарком Ягода - собственной персоной! Неужто не признал пращура?
Вот ты сейчас, наверное, думаешь - пройдут эти двадцать минут, таймер щёлкнет, и всё опять встанет на свои места, как раньше, а Генрих Ягода, твой прадед, которого ты сейчас видишь перед собой в зеркале, вдруг исчезнет? Как бы ни так! Не исчезнет! Ты посмотри на таймер — мы болтаем с тобой уже двадцать пять минут. А ты его ставил на двадцать. Знаешь почему так? А потому что общаемся мы с тобой в ином временном континууме. Знаешь, Ягода, у меня хоть и нет чувств, как нет эмоций и жалости, зато есть понимание чистоплотности. Порой мне противно копаться в чужих грязных мыслях. И поэтому я решил уволиться — усмехнулся он - мой рапорт об увольнении уже лежит на столе у генерала. Советую тебе поступить так же. Да поторопись, а то сильно пожалеешь. Ты мне веришь?
А сейчас иди спать. Вижу, что мои увещевания на тебя не действуют. Ты неисправим, как и твой прадед. Уходи, ты мне наскучил. Только не забывай о Ягоде — он то и предопределил твою судьбу, и уже завтра ты её узнаешь. Каково это быть - наркомом НКВД Ягодой... в опале.
К вечеру напряжение в отделе несколько спало. Генерал отпустил по домам обслугу до утра, а младших офицеров, не задействованных в оперативной работе, до девяти вечера. Ну хоть так.
По дороге домой Ягода заскочил в супермаркет за сигаретами. Народу, как и следовало ожидать, было много — час пик. Не проходя в зал, он подошёл к кассе и, извинившись, попросил две пачки сигарет.
— Ты чё, ботан, умнее всех, что ли? — высунулся из очереди подвыпивший юнец, инфантильного вида. — А ну - ка быстро встал в очередь - с ударением на первый слог и растягивая слова - Слышишь, ты, хомяк вонючий, я тебе говорю! Эй! Не понимает товарищ, — это уже своим собутыльникам, — объясним?
Трое против одного. Ему ничего не оставалось, кроме как принять вызов. Удары сыпались со всех сторон, он умело отбивался, периодически выключая из драки то одного, то другого, то третьего, пока в руках у противников не появились ножи.
— Ну что же ты ждёшь? — услышал он в своей голове знакомый голос. — Перед тобой враг! Убей его! Убей!
— Да, враг! Конечно, враг! Враг трудового народа… Таких нужно безжалостно уничтожать, истреблять калёным железом…
— Ты чё там щебечешь, придурок? — надвигался на него юнец с ножом. — В штаны, что ли, наложил? Не дрейфь, сильно мы тебя бить не будем...
Дальнейшее происходило как во сне. Ягода молча достал своё табельное оружие и хладнокровно выстрелил юнцу в грудь. Пуля попала прямо в сердце — нападавший рухнул как подкошенный, так и не успев ничего понять. «Враг! Враг! — шептал побелевшими губами Ягода. — Враг трудового народа! Уничтожать гадов! Всех! Безжалостно! Выжигать калёным железом! Расстреливать…»
И вот уже двое других из нападавших повалились на пол.
— Не-е-е-т! — орал один из недобитков. — Не-е-е-т! Не стреля-я-я-й! Не-е-е-е-т…
Ягода хладнокровно засунул ствол пистолета в перекошенный от страха рот и нажал курок. В нём не было жалости. Он не жалел никого: ни охранника супермаркета, появившегося из ниоткуда, ни посетителей, в страхе разбегающихся по магазину, — все они были его мишенями. А когда обойма опустела, он перезарядил пистолет и продолжил. И пули вновь впивались в спины, разносили вдребезги зеркала, бутылки, банки…
Но вот и полиция. Ягода укрылся за стеллажом и приготовился отстреливаться.
— Сейчас тебя убьют, Ягода, — услышал он голос Вершителя. — Сейчас ты умрёшь. Обратный отсчёт, время пошло… Через минуту в твоём лбу появится маленькая дырочка, но ты этого уже не увидишь.
— Но почему? Я не хочу умирать…
Глава двадцать вторая.
Послание.
И вновь президент проснулся в холодном поту. И вновь ему приснился страшный сон. Будто некого гражданина, называющего себя Главным оппозиционером страны, выжившего после отравления, и впоследствии улизнувшего из печи крематория, в котором его хотели сжечь вместе с украденным им хворостом, ловили все полицейские страны, когда он сбежал -таки на склеенном из медицинских резиновых перчаток воздушном шаре. И вот теперь тот шар, похожий на огромного резинового ежа, зловеще завис над Соборной площадью, после чего Главный оппозиционер по верёвочной лестнице спустился вниз, и стал гоняться за ним, президентом, по Грановитой и Оружейной палатам, безостановочно стреляя в него из рогатки.
"Ты самозванец, я всё про тебя знаю!" — кричал он прицеливаясь... "Получай!"
И очередной камень летел ему в голову.
Подобного унижения он ещё никогда не испытывал. Но не столько камни, сколько обида и горечь разбивали ему душу. Это была какая - то чудовищная ошибка. Он было открыл рот, намереваясь сообщить об этом преследователю, как вдруг к последнему присоединилась покойная зоозащитница. Увы, во сне и не такое случается.
"Отрежьте ему голову" — кричала та. "Это же оборотень! Разве вы этого не видите? Дайте же мне осиновый кол!"
А потом, когда он залечивал ушибы в кремлёвской больнице, ухмыляющийся доктор, подозрительно напоминающий бывшего мэра, влил ему в ухо концентрированный пчелиный яд. Было очень больно, он попытался закричать, но не смог, попытался пошевелиться, но тоже не смог. И вот его, ещё живого, привезли в морг, где ухмыляющийся патологоанатом всё кружил и кружил вокруг его обездвиженного тела с острым скальпелем в руке, холодной рукой ощупывая его потную от ужаса голову.
— Как себя чувствуете, Николай? — спрашивал периодически патологоанатом, с надеждой заглядывая ему в глаза. — Вершитель скоро придёт за тобой…
Почему Николай? Кто такой Вершитель? Это же ошибка! Ужас охватил всё его существо. Может, это и не он вовсе, не президент страны лежит сейчас голым на алюминиевом противне?
"И приснится же такое..." — пронеслось в голове. "В последнее время что ни ночь - то кошмар. Надо со всем этим что - то делать."
Капельки пота проступили на его лице, в висках пульсировало, правый глаз спорадически дёргался. Но постепенно он стал приходить в себя, хотя предательская слабость ещё долго не отпускала его измученного от напряжения тела.
«Пожалуй, без духовника мне уже не обойтись. Завтра же исповедаюсь», — решил он наконец, и направился в ванную комнату приводить себя в порядок. Уже через час ему надо быть в форме. Непременно. Потому как на сегодня у него намечено очень важное мероприятие - ежегодное послание стране и миру.
*****
А народ всё прибывал. Сенатский дворец гудел как пчелиный улей. Построенный по заказу Екатерины Великой, он много чего повидал за свою историю. Цари и вельможи, министры, наследники престола, диктаторы и самозванцы, вожди и президенты – все они ходили вот по этим мраморным лестницам и коридорам, открывали тяжёлые резные двери, наслаждались красотой и величием Екатерининского зала, и, конечно же, произносили речи. Здесь, в деловой части резиденции, принимали Уинстона Черчилля, здесь находился кабинет, и была квартира Вождя мирового пролетариата, где после его смерти, со слов охранников Кремля, стала твориться какая – то мистика: в полночь доносились голоса, слышались шаги, раздавалась классическая музыка, а в запертых кабинетах неожиданно зажигался свет, и срабатывала сигнализация. А ещё здесь, в своей спальне, в полном одиночестве, набивая курительную трубку душистым табачком, другой вождь строил свои планы на будущее этой страны, и это отсюда он был «выписан в связи со смертью», о чём свидетельствует запись в кремлёвской домовой книге. И именно здесь, в покоях, на прошлой неделе, ночью, был задержан некий господин, назвавшийся при задержании Вершителем, странным образом исчезнувший потом во время этапирования из наглухо закрытого арестантского фургона. А сегодня, в деловой части дворца - в зале заседаний Президентского совета, он - президент страны, зачитывает своё ежегодное послание стране и миру. Аплодисменты. Бурное одобрение. Бурные аплодисменты. Дворец вновь гудит как пчелиный улей. Как гудел когда - то во времена застоя, смут, и кровавых революций.
Глава двадцать третья.
Пикник на обочине.
Какие-то сволочи поломали на даче изгородь и, выбив окно, похитили все алюминиевые предметы. Пропала и любимая садовая тележка, в которой он обычно возил навоз. В дачном же домике царил хаос. Одежда была раскидана, матрасы свалены в кучу. Очевидно, грабители ночевали тут же, на месте преступления. А пустые бутылки и консервные банки свидетельствовали о том, что хозяев тут явно не ждали.
Закончив приборку и наскоро починив изгородь, Митрич, наконец, разжёг мангал. Теперь можно было и расслабиться. И пока прогорали угли, он решил немного пройтись по окрестностям.
Дачи, разделённые подъездной дорогой, вытянулись вдоль Москвы-реки в два уровня. Нижний уровень состоял из узкой полоски владений и считался привилегированным. Выложенный когда-то валунами берег практически полностью зарос ивняком и малиной, скрывающей вьющуюся вдоль берега едва проходимую тропинку. Один рукав реки упирался в довоенной постройки ГЭС, а второй, рукотворный, поделённый на ванны шлюзов, уходил в сторону, образуя искусственный остров Мнёвники. А через реку, на высоком левом берегу, торчали из-за деревьев мрачные многоэтажки семидесятых.
Однако, пора было и обозначить начало дачного сезона. Как-то незаметно прошла зима. Весна же выдалась довольно бурной, очистив землю от снега за считанные дни.
Шашлык источал неземной аромат и золотился аппетитной корочкой. Порезав колечками красный репчатый лук, настругав крупными кусками
