из-за разбитого вдрызг лица кровью посреди темной пустоты. И будто по их негласной воле Он открыл глаза и встретился взглядом с каждым из них. И взгляды их были однородно хладнокровны и чисты, исключавшие любой намек на неестественность помыслов и чувств.[/b]
-Я думал, ты не выкарабкаешься, - признался Ему отчим, при первом же удобном случае своего с Ним уединения, - Боже, храни отечественную медицину, - без тени улыбки пошутил он, - Однако, знаешь что, ты – уже не ты. Нет в твоих глазах прежней живой искры. Думаю, твоя мать тоже это видит и понимает. Ты – лишь твое тело. Не думаю, что это правильно, даже не говоря о том, что вижу перед собой зомби в реальности впервые в жизни. Меду нами были не очень хорошие отношения, но я никогда не желал тебе смерти. Надо быть мудаком, чтобы позволить себе что-то подобное. В твоем же нынешнем состоянии я даже не знаю, как я должен себя вести. Но я уверен на все сто процентов, что тебя по факту больше нет. Твое сердце остановилось здесь, в этом доме, и даже с учетом быстро приехавшей «скорой», тебя вряд ли можно было откачать. Так что с одной стороны твое возвращение к жизни - чудо, но с другой – что-то непонятное. Мне похуй на какие-то там деньги по инвалидности, похуй на какие-то материальные плюсы для твоей матери, на какие-то пособия. Скажу откровенно: мне неприятно твое присутствие в этом доме. Хочешь сказать, что я тебя опасаюсь, да, что-то такое в этом роде. Сейчас ты для меня все равно, что покойник, в котором, тем не менее, теплится жизнь – ты видишь, слышишь, наверняка понимаешь. Я не хочу прикасаться к тебе, не говоря уже о том, чтобы за тобой ухаживать. Пускай этим занимается твоя мать. Это ей ты нужен в первую очередь, я палец о палец не ударю. Извини, повторюсь, мне неприятно осознавать тот факт, что тебя вернули к жизни в то время, когда твоя жизнь оставила тебя на самом деле. Я не собираюсь поднимать на тебя руку, чтобы довести твою смерть до конца, как должно было быть на самом деле. Во-первых, из-за твоей матери, а во-вторых, я не мокрушник, но и как-то облегчать твою участь я отказываюсь.
Его отчим ни разу не был в больнице с намерением навестить Его после того, что с Ним произошло. Они почти не общались друг с другом на всем протяжении времени пребывания отчима в доме Его матери, часть которого принадлежала и Ему.
То, что Он сейчас услышал из уст отчима, означало неминуемые разногласия и конфликты между последним и Его матерью по поводу ее сына. Не просто конфликты, но самый настоящий срач. И виновником этого должен был стать Он.
-Идем домой, - только услышал Он, а вслед за тем Его тело оказалось в каком-то левитирующем состоянии, будто поднятое над поверхностью.
Через миг из Его тела заструился чистый мягкий свет, от которого невозможно было отвести взгляд.
В тот миг музыка, что звучала в Нем неустанно, будто усилилась, раскрываясь перед Ним навроде каких-то ворот, за которыми нельзя были что-либо воспринимать визуально, только на слух и при помощи внутренних чувств и эмоций.
Все, что Ему оставалось в реальном мире после этого, просто закрыть глаза и стараться не открывать их, наслаждаясь ментальной визуальностью мелодии, которую Он продолжал слышать даже когда к нему обращалась мать. Он наблюдал эту визуальность и с открытыми глазами, и образ матери оставался для Него словно по ту сторону Бытия, принявшего Его обратно благодаря тем, кто явился к Нему в темной пустоте с намерением забрать Его с собой.
Он, вдруг, вспомнил Слово. Свое Слово.
Слово, использованное им для созидания четких физических форм и размеров, заполнивших Вечное Небытие. Слово, сотворившее безмятежного духа, кружащего над водою, в котором Он сжал небытие до критической массы. Этим Словом владели все из Его рода, они так же могли созидать и созидали таких, которые требовались ради возникновения очередного Бытия. Слово было для каждого из Его рода всегда одним и тем же. Оно никогда не менялось, передаваясь из уст в уста, из поколения в поколение, от отца к сыну, от сына к внукам и правнукам. Даже если Слово было невзначай утеряно, как в случае с Ним, оказавшимся прикованным к ложу, что Он чувствовал под спиной, оно все равно возвращалось, ибо невозможно было утратить Слово навсегда.
Образ матери, призрачный и оттого казавшийся далеким, откуда-то из иного мира, был един для Него.
Тем не менее, Он чувствовал прикосновения материнских рук, бережно разглаживающих Его лицо – растерзанное кулаками напавшего на Него смертного и безжизненное (лишенное живительной искры) после усилий врачей в физическом Бытие. Раскрытые ворота мелодии не спешили вновь захлопнуться, чтобы оставить Его только в одной ипостаси: либо творца, либо смертного тела.
Либо материнские ласки, либо сила Слова создавали этот эффект триединства одной и той же сущности.
Триединства потому, что Он слышал эту великолепную, ИДЕАЛЬНУЮ, мелодию. Мелодию воли, которой обладал Он сам, чувствуя тишину и пустоту Небытия всем своим естеством.
Это ничуть не являлось невозможностью, невозможности никогда не было в принципе, Он знал это.
-Быть, - удалось сорваться с Его разбитых рук неслышно.
-Быть, - незаметно для глаз матери сорвалось с Его обессилевших губ в тот же миг.
-Быть, - носилось над водою, вложенное в безмятежность кем-то со стороны.
-Быть, - ответствовала мать, успокоенная Его пробудившейся реакцией.
Он вспомнил даже больше чем просто Слово.
Он вспомнил все то, что наполняло его, что являлось смыслом его, его подлинным и единственным значением, связующим триединство в нечто огромное и нерушимое.
Как будто Он сам родился из надводной безмятежности, из подлинной Радости, что питается вечной Волей, но сама к ней не имеет никакого отношения, заставляя просто и только быть.
Как будто Он явился из Небытия так же благодаря стараниям Творца.
Но ведь Он и явился из Небытия подобным образом на самом деле.
Он не помнил этого наверняка.
Он просто знал.
Но Ему и не нужно было помнить об этом, дабы музыка продолжала звучать, рассказывая Ему о Воле, принудившей Его к созиданию ограниченных форм и размеров.
Стоило Ему лишь вспомнить свое Слово, стоило лишь вновь коснуться его, испытать всю глубину его звучания, в одно мгновенье поглотившую Его субстанцию, материю, вещество, приятно качавшее Его до этого момента, Радость в тот же миг охватила Его всего, все Его сознание. Словно в первый раз он испытал всю полноту Воли, внезапно окружившей Его, сделавшей Его каким-то счастливым, и потому Его безмятежность была лишена чего-либо еще, что Он мог бы испытать в принципе.
Стоило ему только лишь вспомнить свое Слово, стоило лишь Слову Его сорваться с губ, достичь материнского сознания, материнского сердца, стоило матери уловить его даже не на слух, но чем-то еще, что невозможно передать на словах, как Бытие вокруг Него как-то пришло в некое движение, слегка покачнулось и поплыло подобно расползающимся по воде кругам. И все это слишком напоминало если не сон, то мощную оптическую иллюзию, которой Он прежде не знал, о которой Он прежде даже не догадывался.
Вряд ли об этом догадывался тот, кто устроил Ему все это.
Нет, тот, который загнал Его в это прекрасное состояние, слишком ненавидел Его, чтобы позволить Ему так расслабиться, можно так сказать, выйти куда-то за привычные Ему пределы собственного самосознания.
Но в то же время Он понимал, что без него Он не смог бы вновь коснуться этой нескончаемой Радости.
Нет, Он поймет это не сейчас.
Сейчас Ему было все равно, что похуй. Похуй даже на то, что физическое Бытие, где Он лежал в домашней кровати без возможности повелевать собственной физической оболочкой (ну как собственной, скорее, временной физической оболочкой, слишком ограниченной в своих возможностях, практически лишенной их), расползалось в стороны, оставляя после себя прежние тишину и пустоту. Как будто Он и не начинал никакого созидания, которым навсегда разрушал это Великое Равновесие Небытия, возвращая все как было, в исходную точку. Того хотел тот, кто напомнил Ему о Воле, о Радости, о безмятежности. В конце концов, о том, что Ему под силу было сжать безмятежное и вольное Небытие в крайне ограниченном пространстве ради важного созидания, которое Он должен был рано или поздно начать, неудовлетворенный его отсутствием. Ведь Он существовал только ради лишь сотворения мира, в том заключался Его собственный смысл.
И на месте одного физического Бытия, участь которого наверняка была предрешена Им, обретшим над собой прежний контроль, неизбежно должно было стать другое Бытие…
Он потратил шесть дней на свое созидание. И, наверное, по этой причине то, что получилось по Его воле, оказалось не таким уж и полновесным, как Он хотел бы. Но сколько времени Он должен был потратить на новое свое творение?
Мог ли Он надеяться на то, что никто не явится к Нему с намерением вцепиться Ему в горло?
Но ведь совершенство недостижимо.
Да, невозможности не бывает, однако и Его Слово не обладало той силой, которая приводила бы Его созидание к Абсолюту форм, размеров, условий, заданных Им.
Может быть, не стоило вновь обращаться к своему Слову?
Может быть, Он уже исполнил свое предназначение, сотворив однажды Бытие, участь которого была предрешена им с самого начала?
Может быть, Он и был особенным, действительно всемогущим где-то и в каких-то обстоятельствах, Слово которого обладало возможностями, как к созиданию, так и к разрушению.
Вопрос, правда, в том, что именно Его слово разрушало и созидало?
И, наверное, даже Он сам не до конца понимал возможностей своего Слова, вкладывая в него лишь часть их, вполне возможно, не особо существенную. Оттого Его творение получилось достаточно грубым, неотшлифованным до конца, таким, чтобы Он чувствовал всю грубость его и неотшлифованность.
Не до любви было в Его творении, не до Радости, о которой Ему мог рассказать лишь тот, кого укротили в критической точке, в максимально сжатых для Небытия размерах.
Чего стоила одна лишь грызня так называемых близких между собой людей, когда дело коснулось личного интереса каждого из них за коробку с кухней и тремя комнатами, заработанную ее владельцем своими руками, здоровьем, потраченным временем. И то была самая настоящая грызня, свидетелем которой Он был вынужден стать не по своей воле. Он был в курсе подробностей завещания, составленного стариком Его собственными пальцами, который диктовал Ему свою волю, требуя перенести ее на бумагу. Впечатление было такое, будто дед тронулся умом, и деменция овладела им целиком и полностью, несмотря на заключение психиатров, к которым старик обратился перед своими намерениями решить участь квартиры.
[b]Так называемые
