олицетворяя столь недоступный для понимания образ.[/b]
Он ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ для формирования Слова Творцом, для обозначения мысли, Он ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ в качестве основы, придумываемого Творцом Бытия, Его СЛЕДОВАЛО выдумать, чтобы Бытие получилось завершенным.
Он был создан, и оттого был сжат до критической точки, заперт в конкретику, и тишина и пустота будто были укрощены. Физическое тело Его, полученный по воле Творца Им разум, Его самопонимание, самосознание, восприятие Его внутри формы и размеров делали его практически бессильным, делали Его полностью ничтожным, полностью неспособным.
Оттого внутри Его тела царствовал жар, становясь все сильнее и могущественнее. Энергия его рвалась наружу. Энергия его была сильнее придуманных творцом форм и границ. Энергия не могла не вырваться на свободу, чтобы достичь прежних пределов, укрощенных Творцом.
Год за годом, день за днем, час за часом Его пребывания в физическом Бытие делали Его могущественнее и ожесточеннее даже по отношению к собственному телу. Творец прописал четкие условия для существования своего творения, Бытия, в котором была заточена невероятная сила, и каждый раз сталкиваясь с их воздействием на себе, Он становился все больше неадекватным. Он не стеснялся выразить свое недовольство тем-то и тем-то в присутствии сторонних лиц, а в одиночестве становился просто бешеным. Его нервная система день ото дня испытывала все большую нагрузку негативных эмоций, вообще эмоций. Потому что нельзя сказать, что одна лишь чернота происходила с Ним раз за разом.
Его взрывало практически все, что происходило против Его воли или же спонтанно, но принуждая Его быть участником или соучастником этого. Он был крайне остр на чувство раздражения, недовольства, обиды.
Он заработал несколько болячек на основании этих стрессов, о которых не мог не думать, о которых не мог долго забыть. Он практически ненавидел все вокруг, от дождя и ветра, будто бы препятствовавших Его пешим прогулкам по делу и без, до упавшей на пол вилки, подчинившейся законам физики, придуманным Творцом специально против Него. Он чувствовал со всей остротой своих чувств, на которую был способен, как Бытие, внутри которого Он оказался, старалось каждый миг выступить против Него, воспринимая Его необязательность, если можно так сказать, наличие Его в качестве крайне нежелательного лишнего элемента. Он чувствовал со всей остротой своих чувств, как физической Бытие только подхлестывало рвавшийся из Него жар, должный непременно убить Его тело за ненадобностью. Потому что Он исполнил свою функцию для Творца, и все, что Ему оставалось – дождаться этого момента.
Начитавшись книг, посвященных Творцу (Он читал все, и детство Его прошло с книгой), пообщавшись с некоторыми людьми на эту тему, по факту, верующими в божественность всего сущего, Он достаточно легко сформировал необходимый Ему образ некоего человекоподобного существа, этакого старца с длинной бородой, практически идеально слаженного физически, без перекосов в худобу или ожирение. Не раз Он слышал о том, что Творец – не более чем отношение людей друг к другу, вообще отношение человека разумного к окружающему его миру. Возлюби ближнего своего. Да, Он был в курсе того, что «возлюби ближнего своего, если…», Он изучал эти корректировки, придуманные теми же, кто рассказывал миллиардам о существовании Творца в своих книгах. Возможно, вот это самое «если» с продолжением хода мысли, совсем не подходящей под тему всеобщей любви, о которой они так распинались, было дополнено ими от уже себя. А возможно, что о «если» миллиарды и не должны были знать, однако «если», все-таки, просочилось в массы.
И тогда «если» только усиливало Его желание пообщаться с этим бородатым старцем, кажущимся таким могущественным, таким всезнающим, таким охуенным мужиком, и просто переломать Ему все, что только можно сломать в физическом теле, образ и подобие которого Творец перенес в свое создание.
-Этот гондон произвел на свет такое дерьмище, что и представить себе невозможно, - непреклонно настаивал Он в разговорах на тему религии, имея ввиду Творца, - Все криво, все недоделано, все через жопу. Разбил бы этому уроду ебало с удовольствием.
Тем не менее, Он слышал музыку внутри себя, позволяя ей звучать со всей ее полнотой.
И эта музыка производила с Ним нечто, что не поддавалось Им никакому объяснению. Музыка эта укрощала Его жар, подавляла в Нем всю Его ненависть на корню. Музыка эта играла всякий раз, когда от Него требовалось проявить сострадание или даже понимание. Он ненавидел Бытие даже за это, однако ненависть возвращалась к Нему уже после, вместе с осознанием Его сострадания и понимания.
Ни разу за свою жизнь Он не проявил актов насилия по отношению к кому-либо (за исключением, конечно, паразитов, вроде мух, комаров, тараканов, клопов, физическое неприятие к которым оказывалось сильнее Его, и их наличие так же добавляло претензий к Творцу с Его стороны). Больше того, в его жизни произошло несколько случаев, когда Его собранность и примитивная человечность вытащила кого-то из могилы. Даже не ответственность, но что-то более важное, что открывалось в нем в эти моменты, погребаемое впоследствии под новым слоем раздражения к Создателю.
Он вынужден был испытывать сострадание, Он вынужден был переживать. Не за свою собственную жизнь, естественно.
Свою собственную жизнь он бы давно оборвал своими руками.
Только вот духу не хватало. Да и незачем было торопиться. Он чувствовал свое состояние, разболтанное донельзя, расшатанное просто пиздец как, которое ничем хорошим для Его тела закончиться не могло. Он не стремился расстаться с физической жизнью, заключенной в ограниченную и крайне тесную оболочку, Он просто ждал этого момента.
-Твою энергию, да в мирное русло, - комментировали Его коллеги по работе, - В постели бы ты девок на части раздирал.
-И как ты еще не подсел на химию с твоим мировоззрением? – недоумевали знакомые Ему люди, - Наркота и алкоголь – самые верные средства на все хуй положить. А ты все близко к сердцу принимаешь, заводишься по всякой хуйне.
-Ничего, будет и на нашей улице праздник, - стиснув зубы, отвечал Он.
Конечно, у Него и впрямь были мысли подсесть если не на уколы, то на травку точно. Однако Он не касался сигарет в принципе, чтобы пихать себе в рот помимо табака еще что-то вдыхательное. Он бы предпочел надышаться дымом в какой-нибудь кальянной без этой процедуры засовывания мундштука в рот и затяжек. Лучше уж так, оказаться в центре кумара, чтобы поймать расслабляющие галлюцинации.
А по большому счету, в расслабленном состоянии Он мог наворотить или сказать такого, что наверняка бы стоило Ему, в том числе физического здоровья. Или же косых взглядов и смешков за спиной, а то и в лицо.
Нет, Его жар был только Его частью, принадлежал только Ему, и никому другому.
Кто знает, быть может в расслабленном состоянии Он представлял для кого-нибудь куда большую угрозу, чем мог ожидать сам в свете ненависти ко всему свету.
Так что лучше уж так, с вредом для себя, как Он привык делать всегда, выбирая из двух зол большее.
Кто-нибудь скажет, самопожертвование, альтруизм, более трудный путь.
Только кто сказал, что Его стезя – трудный путь? Почему Он должен был, своего рода, отдуваться за всех?
И в том и состоял главный Его вопрос, Его главная претензия к Творцу – ради чего?
Но в том все и дело, что Он знал, ради чего, и хотел услышать ответ из уст самого Творца.
Потому что все эти разговоры и рассуждения о том, что кто-то родился в нужное время в нужном месте, а кто-то появился на свет не там и не тогда, могли бы впечатлить Его только в Его, где-нибудь, пятилетнем возрасте, и однозначно только в этот период времени, когда Он много чего еще не понимал. Хотя чувство некоей неволи уже тогда давало о себе знать, поскольку в возрасте до десяти лет Он уже не раз страдал физически, получая от Бытия один урок за другим.
Нужно ли Ему это было еще тогда?
Ответ на этот вопрос пришел к Нему гораздо позднее, когда Он понял, что физическая плоть требует постоянного внимания, чему Он так и не научился. И не должен был учиться, будучи привязанный к телу, которое нахуй Ему не сдалось.
Все Его пребывание в этом мире свелось к сливу дня за днем в унитаз. Вчера не помер – да и хуй с ним, завтра будет день опять – да и в рот его ебать. Он ничего не требовал от этой жизни, запертый в ней все равно, что в душной камере, откуда так просто хуй дернешься.
Так называемые радости физического тела оставались для него так называемыми. О подлинной радости Он постепенно узнавал в собственных сновидениях, будто освобожденный, наконец, если не сам, то кем-то или чем-то со стороны. Но творец точно не имел к этому отношения.
Спиться, скуриться, снюхаться, деградировать до полностью невменяемого состояния, кончиться где-нибудь в дурке – это пугало Его на самом деле. Никаких половых связей, никакого отдыха для тела – это было Его нормальное полноценное состояние.
Лишь музыка, звучавшая по ночам во сне, и фрагментарно наяву – вот что заставляло Его забыться.
А ведь от Него чего-то ожидали. Его пытались наделить какой-то ответственностью, к чему-то обязывали. Как в свое время это сделал Творец.
Только хуй бы с ними.
Он предчувствовал свое освобождение. Именно так Он называл то, что приближалось к Нему день за днем. И последнее перед этим событием время Он все больше проникался как волнением, так и постепенным упокоением, как будто все яснее Ему открывался некий портал, ведущий к Его подлинным предкам, о которых Он все яснее вспоминал, ведомый музыкой по ночам.
Как будто сам Творец имел к ним отношение, однажды покинувший свой род ради созидания чего-то величественного, и одновременно с тем губительного для тех, кто были ему семьей однажды. Он ведь знал (не мог не знать), что ради своего творения ему понадобится один из них. Потому что дух безмятежный, носящийся над водою, не может быть всего один. Творец должен был иметь хоть какое-то представление о том, кто может понадобиться ему при сотворении физического бытия. Как и о том, каким именно образом ему придеться создать того, кто сохранит в себе прекрасие и ужас тишины и пустоты.
Предполагал ли Он, что этот смертный придет к Нему с вопросами? С намерениями сделать с Ним что-то, что будет Ему не под силу? Грош Ему цена как Творцу, если нет.
И вот Его, наконец, выписали из больницы на руки матери и ее мужа, Его отчима, с которым Он был не в очень дружественных отношениях.
[b]И в то же самое время Он неожиданно обнаружил других, как и Он сам старцев, идеально слаженных, без перекосов в худобу и ожирение, вставших над ним, до сего момента убедительно казавшимся бездыханным, истекающим
