Характер же "юного человеколюбца", который думает, что любит людей, воистину карамазовский. Оно и понятно, что яблоко не далеко от яблони падает. Какой папаша налицо безобразник, такой и младший сынок в душе.
Но не всякий человек от баловства забалует. Мало в нем страшной карамазовской силы. Он слабак. Такому впору гнить в монастыре, пряча свою жалкую изнанку от посторонних глаз. Не обманулся ли в нем старец?
Автор сознает, что его сентиментальность, обратной стороной которой является жестокость, как реакция на собственную слабость перед злом и его агентами, есть слабое место в его творчестве. Но именно её, эту сентиментальность, он разыгрывает перед читателем, её пестует, утрирует, пародирует, паясничает, чтобы подобным образом, усиления, умножения, обнажения приема добиться желаемого эффекта душевного облегчения, эстетической катарсиса.
Но Алексей, божий человек, слишком слаб, он убог, чтобы выдержать, вынести на своих хрупких плечах монастырского, а потом и семейного, приживальщика такого рода сентиментальную гиперболизацию. Он ломается под тяжестью жизненных обстоятельств и не в силах уже помочь отвести от одного брата удар неизбежного публичного правосудия, а от другого сомнительное безумие. У него, глупого, не хватает ума понять, кто на самом деле убил отца, и выдать слугу отца, лакея Смердякова правосудию, чтобы одновременно не сделать брата Дмитрия без вины виноватым и предотвратить самоубийство настоящего убийцы.
Но в романе ум не его слабость, а брата Ивана, от которой он духовно и ментально гибнет. Ну, не любит наш автор, Фёдор Михайлович, умных людей. Он любит сердечных, сентиментальных бесят. За них радеет он, за их спасение. Как только ум посещает слабый, "дырявый котелок" русского мальчика, так он сразу его теряет. Яркий пример тому Иван Карамазов. Нет, иметь голову на плечах, не только задумываться, но и мыслить до конца, очень тяжело. Легче глумиться и паясничать, чем заняты все главные и многие второстепенные герои последнего романа русского классика.
Странная любовь у наших русских писателей, Федора Достоевского и Льва Толстого, к не совсем героическим героям, вроде слабоумного Льва Мышкина, приживальщика Алексея Карамазова, тупого Николая Ростова или его козы-дерезы сестры, да той же бестолковой пустышки Анны Карениной, у которой один адюльтер на уме до такой степени, что она ищет в нем публичного признания со стороны высшего общества. У неё нет даже толики ума, чтобы понять, как смешно она выглядит. Что сказать, страстная натура. Роковая женщина и роковая судьба. Вот что ждёт тех, кто добивается признания за чужой счёт - за счёт сына и мужа.
С другой стороны, без Толстого и Достоевского было бы скучно в русской литературе. Она так бы и оставалась туземной, региональной, провинциальной. Взять того же Макар Девушки на или Льва Мышкина. Уже само имя и фамилия, составляя ходячий оксюморон, смешат читателя. Как можно без смеха читать о больших страданиях маленького человека, которого Достоевский, следуя за Гоголем, за его "Шинелью", сделал героем повествования. Какой герой, такой и жанр, в данном случае сентиментальный, идиллический, руссоистский. Но от идиллии до идеи, от чувствительного романа до романа идей - дистанция огромного размера. Правда, идеи у Достоевского все ещё попахивает чувствительной, сердечной идеализацией. Что делать, гуманист.
Другую грань, профиль гуманизма мы находим у Толстого. У того он носит явно морализаторский характер. Что делать с Толстым, - он моралист.
И это мешает ему мыслить, как Достоевскому мешает излишняя чувствительность и к добру, и к злу. Чувствительность располагает к прощению, к диалогу, тогда как морализаторство к осуждению, проповеди, поучению, монологу. "Ты лучше меня послушай, дело говорю". Таков пророк не от бога, а от морали.
Но Достоевский не отстаёт с осуждением, обличением и проповедью от Толстого в журнальной публицистике. Здесь он совсем не интересен и даже туп до скуки…
Петр Петрович. Так, ты закончил?
Иван Иванович. Да. Понимаю, я немного утомил тебя своим монологом. И ты, как я вижу задремал
Петр Петрович. Немного – это мягко сказать. Естественно, я отключился.
Иван Иванович. На чем ты вздремнул? Помнишь?
Петр Петрович. На том, что ты считаешь Алексея Карамазова приживальщиком.
Иван Иванович. Но этот так. Еще вначале романа автор прямо говорит об этом.
Петр Петрович. Но ты акцентируешь на этом свое внимание.
Иван Иванович. Я не просто так придаю этому обстоятельству значение. Как, например, интеллектуал может уделять столько же внимания физическим нагрузкам, вроде неквалифицированный рабочий или спортсмен, если мыслительная работа требует от него максимум физической энергии. Человек есть прежде всего, во-первых, материальное существо, во-вторых, душевное и только, в-третьих интеллектуальное или разумное.
Пётр Петрович. Привет. О чем думаешь?
Иван Иванович. Здравствуй. Думаю о нас, о нашем происхождении.
Пётр Петрович. Наверное, мы, люди, первыми из живых существ стали думать о том, откуда мы появились. Животные ограничиваются тем, что оттуда появляются без вопросов. Оно само, естественным образом, делается. Для этого не нужно думать. Думать - значит отвлекаться от этого.
Иван Иванович. Я думаю не об этом, не об естественном воспроизводстве человека до наших дней. В нашем появлении на свет уже в качестве разумных существ необходимо, но недостаточно, полового фактора.
Пётр Петрович. Но из этого фактора растут уши, из корня, как причины, из жизни, которая появляется естественным путем эволюции от простого к сложному. Так сказать, "Плодитесь и размножайтесь". Из плода, из зародыша, из клетки, которая, как жизнь, состоит из молекул, а те из атомов, которые тоже делятся, расщепляются, анализируются и синтезируются из субатомных частиц. Из нежилого на субживом уровне синтезируется живое уже на более высоком уровне развития, эволюционирования. Жизнь же, отжив, в свою очередь, распадается, расщепляется на уже неживые части.
Так же, таким же диалектическим способом действия, методом из жизни возникает, синтезируется на более высоком уровне уже разум, разумная жизнь.
Если продолжать дальше, то из разумной жизни синтезируется, формируется сверхжизнь или вечная жизнь духа.
Иван Иванович. Знаешь, Пётр Петрович, ты законченный дарвинист. Все объясняешь низом, материальной причиной. Ты упускать то, что есть еще и детерминация сверху, - целевая причина. Можно предположить, что есть творец. Либо он есть до природы, как бог. И тогда в него следует только верить, ибо иначе нельзя естественным образом объяснить появление природы, как его творения. Либо следует принять гипотезу самотворения материи, материальной природы бессознательным образом. В таком случае осознание ею себя в качестве творца случается в лице человека ни до, а в ходе самого творения и в его конце. Человек через собственное творение себя уже не как органического существа, за что бессознательно отвечает природа, а как культурного, деятельного существа, осознает, что эволюция мира, его развитие становится сознательным. И виноват в этом именно он. Переход от мифа через религию к науке делает человека в его глазах богом нового, уже культурного, цивилизованного мира.
Но со временем развития, как в религии бог становится зависимым от своего творения, так и человек все более становится зависимым от общества, от социальных отношений, от других людей. И не только от них, а сейчас и не столько от них, сколько от средств связи, сообщения с ними. Возьми, например,
нашу информационную, цифровую цивилизацию, в которой уже не вещь, а сама информация о ней стала главным средством обмена между людьми. Точнее сказать средством обмена информации стали сами люди.
Таков долгий путь эволюции от генетической информации до технической. Освободившись от гнета генетики, - помнишь выражение Фрейда о том, что анатомия - это судьба человека, - человек попал в зависимость от техники, как своего искусственного детища, творения.
Но, повторяю, есть и другое объяснение происхождения человека от более высокого уровня уже не материальной, а духовной жизни, или от той же материальной жизни, но достигшей высшей степени вразумления самой себя, уже не человеческой, а сверхчеловеческой.
Петр Петрович. Это что за сверхчеловеческая жизнь, но все еще материальная? Ты имеешь в виду архонтов или рептилоидов? Значит, ты тот ученый, который увлекся пара-наукой?
Иван Иванович. Да, никакой я не ученый. Я был им прежде. Ныне же я просто не ученый, потому что мне тесно в рамках научного мировоззрения. К тому же мне претит научный стиль мышления и изложения мыслей. Мне ближе художественная форма их представления себе и публике.
Петр Петрович. Это почему?
Иван Иванович. Как бы мне попроще тебе объяснить, чтобы ты правильно понял меня?
Пётр Петрович. Скажи на милость, Иван Иванович, как понять, что понимание понятием берётся.
[justify] Иван Иванович. Это только на словах понятно, что понимание схватывается понятием. Само понятие трудно для