омерзительных своих обликов: зло, объявив себя добром, творит разруху — прежде всего в людских головах.
Именно вот до конца извратив вековые принципы, как раз и можно было вздыбить к небесам всю бытовую темень и ложь.
И вот те сколь еще только прямолинейные простачки, пропитанные марксистским вероучением, потянулись мыслью к «далеким звездам», пренебрегая тем, что лежало прямо под их ногами.
В их головах явно ведь только лишь и оставалось место для всяких аляповатых картин некоего алого рая.
Именно ради него большевики и были готовы на любые жертвы среди доставшегося им в наследство народа: они не видели в нем живое — только тот еще крайне дешевый строительный материал.
Они правда и впрямь-таки сею душою хотели удивительно «большого и светлого добра», да вот, однако никак совсем не для живых людей.
Нет уж всеми силами ваять его они ведь собирались разве что только во имя некоего чисто философского экстракта, который явно уж и предстояло вылепить из глины совсем вконец так на редкость осатанелого прошлого.
Для этих «херувимов земного эдема» некий той отдельный человек был уж вовсе совсем именно что явно ничем.
Зато ради знамени в руках исключительно безликого человечества, совершенно так наспех обведенного кружочком на карте голой теории, они и впрямь были готовы до чего спешно сокрушить все вертепы прежнего непотребства в самые же щепы.
Но слишком общее явно никак не обхватишь; а если и обхватишь — улучшить точно не сумеешь.
Вместо разрушенного царского острога народ воздвигнет ту самую новую тюрьму — и куда ведь только явно во всем наихудшую.
Всякое сколь непотребное разрушение касается прежде так всего того более чем чрезвычайно хрупкого и ажурного; грубый остов общественной жизни до чего ведь многое вполне благополучно уж еще совсем пренебрежительно переживет.
Причем все то до самого неприличия старое в конце концов и становится тем наиболее твердым фундаментом для всего того нового, что будет надстроено, считай на все том же самом чисто прежнем каркасе.
Ну а должное создание безупречно нового людского бытия будет возможно разве что только лишь параллельно самому же искреннему желанию всех просвещенных людей действительно вот вырастить поколение никак не безликих винтиков, а тех вовсе-то иных за все и вся в этом мире вполне ответственных людей.
Новое оно сколь неизменно должно быть той самой неразрывной нитью вполне ведь связано со старым и становится сильнее, разумнее, светлее только на его основе; иначе все — это будет чем-то крайне уж дутым и полностью аморфным.
Первое поколение может сколь искренне увлечься некоей отвлеченной идеей, но те затем только последующие начнут воспринимать ее как одну разве что вязкую, заранее лживую тягомотину.
Да и даже вот те сколь еще истово верующие в коммунизм рвать жилы за гроши точно ведь никак явно не станут.
Некоторое повышение общее грамотности никак так не равно росту интеллигентности. Можно сделать массы читающими — и оставить их столь же невежественными, как прежде: кроме знаний есть еще этика, культурные навыки, традиция внутреннего самоконтроля.
И они вполне могли бы проникнуть в самую толщу народа, если бы не были вырезаны, изгнаны, затравлены те, кто составлял совесть нации (здесь речь идет не о сытых паразитах, а о культурных носителях).
После революции всякую совесть почти начисто затем изжили именно как тот еще, считай вот старорежимный «пережиток», а население — превратили в скот, которого совсем ни о чем вовсе вот никогда не спрашивают.
Да, многие люди действительно нуждаются в том самом до чего еще постепенном, взвешенном развитии человеческих качеств — а никак не в растравливании и без того от природы чуткого «пролетарского чутья» и шлифовке «классового сознания», под один тот единственно верный стандарт.
Однако все это, конечно пустые речи в них совершенно нет никакого должного внутреннего содержания.
Ну а потому те самые до чего только прямодушные идеалисты и далее будут петь и петь самим себе дифирамбы о «подвиге масс», сделавшем великую державу попросту несокрушимой.
А бездонно черную цену тех исключительно великих «свершений» — упрячут строго под сукно.
Сталинские преступления будут объявлены суровой «необходимостью постепенной индустриализации» — и весь сказ.
Погибшие на стройках (точнее, помойках) социализма при этом явно окажутся совсем «несущественными жертвами неких временных трудностей».
А между тем шпалами этой бесконечной дороги в абсолютное некуда становились скелеты осужденных и умерших на всех тех попросту бесконечных же лесосплавах.
А те бревна гнили по берегам — хозяйской руки в стране тогда никак вовсе уж не было.
Единственному «свободному человеку» важна была не прибыль, а убыль он своей дирижерской палочкой денно и нощно руководил высылкой в дальние края или, еще лучше для него, на тот свет.
И убыль эта имела самый необратимый, многовековой характер — ее последствия будут в России аукаться до чего только многими же столетиями.
И все те трудности постперестроечного периода выросли отнюдь не на пустом месте: корни их — в истовом разбазаривании общенациональных ресурсов и в сталинскую, и в брежневскую эпоху.
В старые времена жизнь держалась на житейском разуме и православной вере, а не на завезенных откуда-то извне бесноватых теориях.
Есть разница между пшеницей, которая вырастает заново каждый год, и кедрами, которые не всякий век поднимаются на ту самую прежнюю свою высоту.
И главное до чего многими историческими ошибками мы ведь обязаны именно Владимиру Ильичу: он завел целую страну в болото эпохального кризиса — как тот Сусанин поляков. Настоящий капитализм в России был — да зачах; сегодня страна вполне ведь могла бы жить не хуже Японии, если бы ее силой не увели во истую мглу большевистского средневековья.
Ильич протянул вдаль руку — а страна едва не «протянула ноги». И давно бы пора сделать так, чтобы эта простертая длань больше нигде и никогда не господствовала над площадями: заводские статуи надо смести с их нынешних пьедесталов.
А самое так нелепое оправдание «Сталин все извратил» — досужие домыслы: ленинский темп безбожного насилия была задан еще с самого так начала всей этой революционной вакханалии.
С первых дней большевики явно повели себя хуже монголов завоевателей.
Вот он пример — у Сергея Алексеева в его романе «Крамола»:
«— Большевики применили систему заложников! Бесчеловечный прием!
— Замолчи, иуда! — оборвал Бартов. — От хорошей жизни применили! Республика на грани смерти!..»
Однако вот если республика «на грани смерти» ведет себя столь ведь бесчеловечно, то какой это жизнью еще обернется ее победа — даже и для самых послушных ее граждан? Зачинателем всего этого зверства был именно тот самый «картавый ирод». Александр Куприн дал тот страшно же точный образ в своем рассказе «Ленин. Моментальная фотография»:
«В сущности, - подумал я, - этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же - нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том - подумайте! - камень, в силу какого-то волшебства - мыслящий!
Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая – уничтожаю».
И этот «камень» до сих самых пор так и возвышается над улицами многих городов бывшего СССР. А между тем дальнейшая наша история еще ведь овеет его постаменты мраком самого должного бесчестия.
И главное в сущности именно на этих постаментах и должны стоять памятники жертвам — разные в каждом городе, в полном так соответствии с местной памятью и революционными событиями имевшими место именно в этом городе.
Конечно, пройдут до чего только долгие годы, и вот то самое беспрецедентное нагромождение «временных трудностей» еще ведь вполне попытаются приторно же ласково вполне объяснить: мол, становление новой жизни всегда сколь неизменно вот тяжело. Революционерам, мол, тогда не хватало вполне должного опыта; а между тем туманные латинизмы в их устах звучали чисто как языческие заклинания.
Но их «азбучные истины» были одним только самым экстрактом экзальтации и амбиций: свет — значит всемогущ, тьма — значит скверна, и больше так явно ничего.
А та бесконечная дорога, по которой идут «одними только ногами вперед», неизбежно ведет к гибели духовности и к самой так безнадеге осоловелых масс.
И все же в сознании многих — даже развитых — почти так ничего вовсе не сдвинулось: мы бедны, потому что враги наши не дремлют; сначала державные интересы, личное — потом.
Но вот та самая «американская империя» почему-то явно так обеспечивает большинству своих граждан вполне нормальную жизнь: там у людей действительно есть средства нормально жить.
А «великие достижения» СССР никак так никогда не украшали тот самый общий и крайне серый быт — они лишь разве что подчеркивали то, чего страна могла бы добиться, идя вполне естественным путем своего развития.
Да, власть выковала ядерный меч и отправила человека в космос, но это произошло из одних только вполне вот до конца понятных имперских приоритетов.
А вот обустройство повседневной жизни народа всех тех кремлевских бонз совершенно так вовсе никогда не интересовало.
В нравственном смысле у всей той большевистской напасти не было настоящего внутреннего стержня: заявления — декларации – это все на, что они были способны.
Тот режим так и рубил об «общем благе», но пекся разве что о благе государственном, пренебрегая людскими массами как пеной морской: они были для него гужевым средством к совершенно абстрактным целям.
И это еще у сталинских выкормышей всякая вера сменилась самым явным голозадым проворством: они планировали лишь собственную безбедность.
Живых людей тогда превратили в одни «литеры»; из литер складывали резкие команды сходу всем понятные и откровенно жестокие.
Та система вовсе так обезличенно распределяла «людской материал» с самой же беспрекословной логикой исполнения всех данных свыше приказов.
И уж этот совершенно невозможный коммунистический маразм был не просто самим бессердечием: он явно находился вне всяких рамок всего человеческого.
Он яростно вытеснял все то прежнее и «безыдейное» — и при этом сколь еще откровенно более чем незадачливо восстанавливал старое в той откровенно же бросово новой, пролетарской оболочке.
Новая атеистическая вера счастья людям точно вот никак не дала: наоборот — надела на них куда поболее тяжкие оковы. Экономически массы большевики оставили разве что только в еще уж явно так большей нищете.
Саму борьбу тогда возвели в принцип, людей всею гурьбой явно так обратили разве что в кирки да лопаты.
Чтобы напрочь искоренить все вопросы и размышления, их более чем прагматично морили голодом; а пытавшихся думать клеймили врагами народа.
Это работало: заключенные ГУЛАГа чаще думали о еде и тепле, чем о должной свободе для всей их
