цель его жизни, его счастье, его восторги…
Лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать…
В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать».
На первый взгляд — все здесь звучит почти безупречно.
Житейски, здраво, даже нравственно неоспоримо.
И, возможно, так оно и было бы — если бы не все то, что вскоре последовало.
Далее тот же мотив развивается уже без всякой маскировки:
«Меня оберегали от труда.
Только едва ли удалось оберечь, едва ли!
Пришло время, надвигается на всех нас громада…
Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек.
Каждый!»
И вот здесь заканчивается художественная метафора — и начинается опасное пророчество.
Потому что «тоска по труду», поданная как высшая форма духовного очищения, легко превращается в нравственное оправдание лютого принуждения.
В идею, где труд — уже не свободный выбор и не человеческое достоинство, а обязательный универсальный долг, от которого нельзя уклониться никому.
Чехов, безусловно, не призывал к насилию.
Но его слово — тихое, авторитетное, гениально внушающее — подготавливало почву для той самой логики, где «каждый будет работать» означает не внутреннюю потребность, а внешнее требование.
Именно в таком виде эта мысль позже и была подхвачена — уже безо всякой чеховской деликатности, но с предельной прямолинейностью и жестокостью.
Таким образом, поздний Чехов стал не вождем и не идеологом, но психологическим предтечей: он сделал мысль о всеобщем труде не только допустимой, но и морально желанной — задолго до того, как ее превратили в кнут и лагерную норму.
79
И главное, чем только Советская власть уж точно никого не обделила, так это тем еще попросту необъятным объемом самого неэффективного принудительного труда.
Причем труда такого масштаба и такой бессмысленной тяжести, что его не осилили бы и десять волов — не то что один отдельно взятый человек.
И вот одним из наиболее наглядных и по-настоящему жутких образцов подобного «преображения новых реалий революционного века» как раз и стала добыча золота в условиях вечной мерзлоты — практика, откровенно недостойная уже вполне так техногенного XX века.
Советская система этой добычи общеизвестна: тысячи и тысячи заключенных по восемнадцать часов в сутки, с мотыгами и ломами, ковыряли промерзший грунт, твердый и крепкий, как железобетон.
А между тем существовало вполне очевидное и технически элементарное решение.
Целые пласты вековой мерзлоты можно было поднимать с помощью нескольких десятков килограммов грамотно заложенного динамита — строго по расчету, по науке, с теми разве что только предварительно сделанными лунками, с минимальным риском и несравнимо меньшими затратами человеческих сил.
Но этого почти никогда не делали.
Вместо этого — пара тысяч политических заключенных, с жалким перерывом на сон, месяцами надрывались над тем, что при разумной организации труда могли бы за каких-то восемь дней неспешно выполнить пятеро сытых, здоровых рабочих под руководством одного грамотного инженера.
И что особенно показательно: среди этих самых «политических» всегда уж находилось немало инженеров, техников и специалистов — людей, способных на деле облегчить общий труд, сделать его куда только безопаснее и заодно кратно повысить всю его эффективность.
Но все их знания и опыт в расчет у новых пролетарских поработителей страны вовсе так принципиально попросту никак не принимались.
Для большевистской власти важен был не результат — важен был сам процесс должного изнурения всех ее заклятых врагов, дабы никто из них впредь и не помыслил поднять голову в знак хоть сколько-нибудь существенного протеста.
Да и сам труд рассматривался не как средство преобразования мира, а как форма наказания, как инструмент подавления, как способ самого старательного перемалывания всей человеческой личности.
Светлые головы системе, сколь тщательно выстроенной на подозрительности, страхе и крайне мстительной за буквально всякое проявление разума уравниловке, были вовсе-то совсем попросту не нужны.
Инженер, что не был слепо покорен идее был для нее гораздо опаснее любого отпетого уголовника — потому что он думает, а не только соображает, где бы чего только себе вот чужое присвоить.
То есть любые политические поползновения отныне приравнивались к тому самому тщательно продуманному убийству.
Так идеология «освобождающего труда», выросшая из мечтаний и литературных метафор, на практике обернулась фабрикой бессмысленного истощения, где человека сознательно превращали в одноразовый инструмент — без учета разума, достоинства и даже самой бросовой цены всякой той или иной человеческой жизни.
80
Нам вполне уж наглядно показали в «Списке Шиндлера», как нацист убивает еврейку-инженера.
Да только вот в чем по-настоящему до чего еще каверзный вопрос: когда — и где — нам столь же откровенно покажут, как сытый, сколь самодовольно упивающийся всем своим полновластием большевик насилует русскую балерину
или убивает инженера, осмелившегося умничать и говорить о вполне реальной, как пить дать, еще возможности обвала в шахте?
И тот сущий невежда, слушая эти произносимые почти шепотом, через силу, по-настоящему молящие о понимании слова, мог с поразительной легкостью отреагировать примерно так:
— «Люди, говоришь, погибнут?
Да так ведь оно будет только лишь явно получше.
На несколько врагов народа меньше разом так станет.
А ты, подлая каркающая тварь, прямо сейчас, не сходя с этом места,
у меня вот загнешься».
И происходило — это именно потому, что всей своей мелкой душонкой этот вертухай был лютым врагом разуму как таковому.
А впрочем он и был призван на службу вовсе никак не ради порядка, а исключительно затем, дабы совершенно ведь инстинктивно подавлять абсолютно любое нерадивое умничанье.
И в этом смысле та самая тараканья рать явно вот окрепла совсем не на пустом месте — ей помогли и идеи, и образы, как вот и та до чего долгая привычка презирать всякую мысль как самое явное излишество.
И это в том числе — и благодаря пьесам Чехова она и обрела свою полную, во всем так до конца уверенную силу.
А если кто в конечном уж итоге и стал настоящей ломовой лошадью в лапах данной совершенно бесчеловечной системы, то это вот был именно тот простой, работящий человек.
Лентяи же никуда не делись — напротив, их стало даже больше, ибо паразитизм впервые был возведен в ранг почти что идейной добродетели.
81
И само собой разумеется, все это сводилось вовсе не к одним лишь — пусть и впрямь-таки чересчур разбитным — пьесам гениального Чехова.
Та эпоха и без того была перенасыщена иными, не менее первостепенными и по-настоящему многое определяющими факторами, яростно формировавшими те самые «новые», радикально-либеральные реалии своего времени.
И, возможно, одного лишь творчества титанов русской литературы действительно оказалось бы никак так еще недостаточно, чтобы впоследствии стало реальностью этакое почти бесстыдное право — бестрепетно обрушить лавину интернациональной дикости на головы всей той бесталанной и безответственной когорты власть предержащих.
Однако при всем том так и остается само собой истинным, то от чего уж никак невозможно будет явно так отвернуться.
Все те трое классиков общемировой литературы — почти безо всякой тени сомнения — оказались тем самым духовным заслоном, который, сам того не желая, явно так помешал появлению на свет неких иных, возможно не менее — а то и более — крупных и подлинно новых гениев уже грядущего XX века.
И это — не обвинение.
Но и не оправдание.
Социальное зло, даже в самых благих своих намерениях, всегда так оказывается безнадежно же далеко от всякого — даже чисто житейского — разума.
Люди прошлого не имели ни малейшей возможности заглянуть в то самое до чего еще отчаянно несветлое будущее, которое им предстояло вот всею душой породить.
Но это незнание никакое не оправдание.
Сюрреалистическая картина всеобщего, во всей своей серой обыденности принципиально так никак неосуществимого счастья стала весьма удобной ширмой, за которой оказалось слишком вот уж легко скрыть черноту ночи безвременного несчастья и безраздельного торжества чванливой серости.
И это как раз таков и оказался трагический итог той эпохи — эпохи, в которой гении заговорили слишком громко, а подлинно светлое будущее так и не успело сказать своего окончательного слова.
82
И вот именно те люди — чьи имена в большинстве своем так и остались полностью безвестными — были попросту напрочь стерты с лица земли чудовищно осатанелым большевизмом.
А между тем данное до чего сплоченное племя пламенных демагогов, возможно, и не получило бы власть в свои едва ли мозолистые руки
без Достоевского, Чехова, Льва Толстого и того самого, никак неотделимого от них Горького.
Именно эти жалкие, до конца полностью же ослепленные идеей ленинцы попросту ведь вполне опоили свой народ гиблым зельем неописуемой лютости,
а потому тот и загорелся самым неистовым энтузиазмом в бесславной погоне за абсолютно несбыточными мечтами.
А ведь эти мечты были в принципе никак неосуществимы без самой так коренной, глубинной перестройки всех психологических установок, вполне ежедневно определяющих мысли и чувства среднего обывателя.
Причем даже теоретически подобная трансформация могла бы быть возможна
лишь в течение долгой, медленной, почти незаметной смены поколений —
а не в ходе совсем так безумного и внеисторического рывка.
Более того, для хоть какого-то весьма же существенного шанса на подлинный успех действовать уж на деле так следовало бы более чем взвешенно, рассудительно, поэтапно — а не нестись галопом в сущую суровую неизвестность, сея безумный хаос вместо того до чего наспех и пафосно кем-то более чем пространно так более чем безапелляционно наобещанного всеобщего благоденствия.
Но раз все уж сразу понадобилось сделать считай так аврально, то без патоки лжи, кровавых интриг и откровенного насилия тут обойтись было именно уж вовсе так никак невозможно.
И кое-кто, сколь еще безусловно, теоретически до чего безупречно же выверил постулаты той самой «грядущей жизни», в которой партией должны были быть сколь еще восторженно и ласково разом обняты серые массы.
Да только вся эта жизнь с самого так начала оказалась построена совсем не на разуме, не на человеке, и даже не на труде, а на насилии, спешке и самом вот смертельном презрении к самой уж как она только есть человеческой природе.
83
Причем тем самым, попросту уж совсем немыслимо рьяным и действенным учителем этаких политических смутьянов вполне еще возможно было стать в том числе и полностью так до конца осознавая самое прямое и беспощадное противопоставление всех их никчемных идей — самой жизни.
А между тем достаточно было никак не заигрывать с их миражами - мечтами, а трезво и громко предупреждать общество о реальной опасности их отчаянно слащавого мировоззрения, показывая его не как «поэзию будущего», а как сущую технологию всеобщего разрушения.
И вот чего еще по данному поводу приводит в виде самой верной исторической справки
