историк Радзинский
в книге «Господи… спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть».
Из письма Л. Шмидт (Владивосток):
«В журнале “30 дней” (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева — главного героя “Бесов” Достоевского.
На вопрос: “Кого надо уничтожить из царствующего дома?”
Нечаев дал точный ответ: “Всю Большую Ектению” (молитва за царствующий дом с перечислением всех его членов. — Авт.).
“Да, весь дом Романовых, ведь это же просто до гениальности!” — восторгался Нечаевым Ленин.
“Титан революции”, “один из пламенных революционеров” — называл его Ильич».
И здесь уже явно не требуется ни толкований, ни художественных домыслов.
Перед нами — не литературная метафора, не «ошибка времени», не трагическое недоразумение.
Перед нами — прямая, восторженная, интеллектуально оформленная апология сущего уничтожения всего того, что было доселе окружено ореолом величайшего величия.
И именно в этот момент литературный образ перестает быть предупреждением и окончательно превращается в методическое пособие.
Причем это вовсе никак не важно достойна ли была царская семья какого-либо возвышения над всем окружающим, поскольку снос всего того доселе былого точно вот никак не возвышает, а наоборот возвращает действительность ко всему тому отчаянно далекому прошлому.
84
Как уже о том было сказано выше, трудно будет переоценить выведенную Достоевским формулу грядущего правления Россией.
Этот великий писатель с поразительной точностью предвосхитил саму логику той власти, к которой и будут идти утопая при этом в крови и грязи все те его лишь разве что последующие верные ученики — поработители.
Правда вот вероятнее всего, Достоевский и впрямь вот хотел вполне искренне предупредить общество о той разве что только надвигающейся опасности —
медленной, тяжелой, и сколь так безумно неотвратимой.
Но при всем том он сам явно оказался одержим тем самым бесом, которого он столь непримиримо так и стремился же разоблачить.
И как раз-таки потому роман о бесах и был вот написан по правилам самих бесов.
У всякого того, кто с воинственным жаром столь откровенно возвещает людям о той разве что только грядущей катастрофе, есть мандат — и от Бога, и от сатаны.
Да и личность такого пророка более чем неизбежно накладывает глубокий и самый неизгладимый отпечаток на все его пророчества.
Достоевский тот до чего беспрестанно воевал с тенями и в этой войне он непрерывно менял роли: то он был Фаустом, то — Мефистофелем.
Ну а пророком света он вполне мог бы на деле стать — но не захотел.
Слишком рано и слишком глубоко он увлекся всякими богоборческими идеями.
И именно в них — не наспех, и совсем не случайно и был заложен корень того социального зла, которое вовсе так не уничтожается разрушением всей той ныне существующей системы.
Та система, даже вот будучи полностью сокрушенной, до чего неизбежно собирается заново — винтик к винтику, шестерня к шестерне.
Меняется одна лишь форма: вместо порядка возникает анархия, слепленная из случайных обломков, но более чем надежно удерживаемая страхом.
Чтобы такое образование тут же вот не рассыпалось, его явно приходится беспрестанно пронизывать невидимыми нитями ужаса — за малейшее ослушание, за мысль, за сомнение.
И Сталин действительно оказался великим мастером этакого до чего бесславного ремесла.
Но он был все-таки более чем неизбежно смертен.
А вот сама та никак незамысловато чугунная власть, столь еще откровенно обретшая идеологическое бессмертие, была вполне подготовлена заранее - словом, мыслью, и даже эмоцией.
85
И то был не кто-то иной, а как раз-таки Федор Достоевский, человек до чего безудержно но — увы — безрассудно так и рвавшийся в бой с нечистой силой, одновременно провозглашая именно ее лозунги и полуосознанно размахивая чисто так ее стягами.
Да он действовал подобным образом в состоянии духовного экстаза, столь откровенно пребывая в мире всяких дремотных надежд и весьма трагически ошибочной веры в свою собственную способность вполне действенно управлять всем тем выпущенным им наружу злом.
И он вполне искренне хотел разом низвергнуть всю ту жуткую нечисть обратно же в ад то есть одним росчерком пера полностью устранить ту самую бесовщину, что столь неожиданно вышла на самую поверхность новейшей истории.
Да только сделал он это языком, который и впрямь оказался весьма убедительнее любых проповедей.
Историк Эдвард Радзинский в книге Александр II — жизнь, любовь, смерть пишет об этом с самой так пугающей точностью:
«И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.
И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову, бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.
Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.
И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет, и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов", и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева, об обществе, которое он создаст после революции.
"Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить… Все рабы и в рабстве равны… первым делом понижается уровень образования, наук и талантов.
Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей… Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами… их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…»
И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры… и высылка знаменитых философов… и равенство в рабстве… и всеобщие доносы… все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920-х годах родится анекдот.
Большевики поставили памятник Достоевскому, и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов"».
86
И ведь буквально всему, между прочим, можно еще без особого труда разом так окажется совсем легко отыскать вполне вот зримые истоки в том самом на долгие века бессмертном романе.
Вот лишь еще один, почти уж совсем нарочито простой и потому особенно показательный пример.
«Бесы», Федор Достоевский:
«— Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо; как могли вы узнать? — сообразил вдруг Толкаченко.
— Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю.
Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин?
А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.
Липутин разинул рот и побледнел.
(Потом стало известно, что он о «подвиге» Липутина узнал от Агафьи, липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство…)»
И вот тут уж никак невозможно будет не узнать до боли знакомый образ: всевидящее око, всеслышащее ухо и чуткий нюх — тот самый триединый символ тотального надзора, который спустя полвека обретет институциональную форму и гордое название комитета государственной безопасности.
То есть слишком уж все это напоминает всезнающий аппарат негласного контроля, который несколько позднее станет визитной карточкой советской власти.
И поневоле при этом возникает вопрос действительно ли загодя вычитали большевики у гениального писателя все те главные основы будущего тотального надзора, еще до того, как сумели воплотить его в железе тюремных засовов решеток, бесчисленных бумагах и всеобщем людском страхе?
Да и вообще — почему, собственно, им вот было никак так не быть благодарными Федору Михайловичу Достоевскому, когда именно он с пугающей точностью и художественной убедительностью вполне сформулировал и обосновал ключевые принципы их бесовского правления?
И он дал им никак не лозунги — он дал им вполне жизнеспособную модель управления государством всеобщего страха и террора.
Причем даже не столь уж четкие инструкции — но образ мышления, в котором донос естественен, страх рационален, а сам человек — лишь мелкий расходный материал для должного осуществления «высшей идеи».
И потому должная благодарность «бесов» оказалась никак не насмешкой, а самой так верной исторической констатацией более чем вполне безупречного факта.
87
То есть большевикам, по всей сути, оставалось лишь разве что то одно: неспешно отбросить все откровенно абсурдное и нежизнеспособное — и вполне воспользоваться тем, что уже лежало перед ними, аккуратно разложенное, словно вот на блюдечке.
И разумеется, что непременно найдется кто-нибудь, кто явно вот так и заявит.
А именно, что, мол, не будь тех до чего страшных катаклизмов, временно изменивших лицо всего этого мира, да и вообще не будь ведь той многострадальной цепи трагических совпадений и российская история могла бы пойти по совершенно так иному, куда вот более благополучному руслу.
Что — это де сами обстоятельства до чего нелепо сложились, что это злодейка судьба сыграла дурную шутку.
Ну а при том чуть вот ином стечении условий все еще могло бы пойти «как по маслу».
И все — это звучит довольно-таки убедительно — но лишь при том самом первом, поверхностном взгляде.
Недаром тот самый гениальный стратег Наполеон приводит в своих воспоминаниях одну ту до чего краткую и предельно емкую восточную поговорку, услышанную им в Египте:
«Во времена великих потрясений сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем».
Да и как, собственно, оно вообще уж могло быть хоть сколько-то на деле явно иначе?
Раз весь этот бренный мир уж как есть до чего еще изначально управляется никак не рассудком, а бесами титанических, хищных амбиций.
И для тех вполне спокойных, до конца выверенных и по-настоящему строго же логичных построений в такие моменты попросту никак ведь совсем не остается места.
А потому сколько вот ни указывай перстом на светлое грядущее, его там нет — и не будет.
Добраться до него будет возможно разве что только сколь ведь медленно, осторожно идя, причем при этом глядя под ноги и вполне конкретно отвечая за буквально каждый сделанный шаг.
А тупо толкаясь в безлико серой толпе, можно будет прийти лишь в одно только место — в «никуда», из которого возврата никак так попросту вовсе и не существует.
И главное при всем том первоначальный импульс был дан вовсе не большевиками.
Он был рожден той самой вечно кипятящейся, по любому поводу и без повода до чего ведь раздраженной и крайне взбудораженной левой интеллигенцией.
И это именно она весьма ведь
