всеобщего, во всей своей серой обыденности принципиально ведь никак неосуществимого счастья стала весьма удобной ширмой, за которой оказалось слишком вот уж легко скрыть черноту ночи безвременного несчастья и безраздельного торжества чванливой серости.
И это как раз таков и оказался трагический итог той эпохи — эпохи, в которой гении заговорили слишком громко, а подлинно светлое будущее так и не успело сказать своего окончательного слова.
82
И вот именно те люди — чьи имена в большинстве своем так и остались полностью безвестными — были попросту напрочь стерты с лица земли чудовищно осатанелым большевизмом.
А между тем данное до чего сплоченное племя пламенных демагогов, возможно, и не получило бы власть в свои едва ли мозолистые руки
без Достоевского, Чехова, Льва Толстого и того самого, никак неотделимого от них Горького.
Именно эти жалкие, до конца полностью же ослепленные идеей ленинцы попросту вот вполне опоили свой народ гиблым зельем неописуемой лютости,
а потому тот и загорелся самым неистовым энтузиазмом в бесславной погоне за абсолютно несбыточными мечтами.
А ведь эти мечты были в принципе никак неосуществимы без самой коренной, глубинной перестройки всех психологических установок, вполне ежедневно определяющих мысли и чувства среднего обывателя.
Причем даже теоретически подобная трансформация могла бы быть возможна
лишь в течение долгой, медленной, почти незаметной смены поколений —
а не в ходе совсем безумного и внеисторического рывка.
Более того, для хоть какого-то весьма же существенного шанса на подлинный успех действовать уж на деле следовало бы более чем взвешенно, рассудительно, поэтапно — а не нестись галопом в сущую суровую неизвестность, сея безумный хаос вместо того сколь еще наспех и пафосно кем-то более чем пространно так более чем безапелляционно наобещанного всеобщего благоденствия.
Но раз все уж сразу понадобилось сделать считай аврально, то без патоки лжи, кровавых интриг и откровенного насилия тут обойтись было именно уж вовсе никак невозможно.
И кое-кто, сколь еще безусловно, теоретически до чего безупречно же выверил постулаты той самой «грядущей жизни», в которой партией должны были быть сколь еще восторженно и ласково разом обняты серые массы.
Да только вся эта жизнь с самого начала оказалась построена совсем не на разуме, не на человеке, и даже не на труде, а на насилии, спешке и самом вот смертельном презрении к самой уж как она только есть человеческой природе.
83
Причем тем самым, попросту уж совсем немыслимо рьяным и действенным учителем этаких политических смутьянов вполне еще возможно было стать в том числе и полностью до конца осознавая самое прямое и беспощадное противопоставление всех их никчемных идей — самой жизни.
А между тем достаточно было никак не заигрывать с их миражами - мечтами, а трезво и громко предупреждать общество о реальной опасности их отчаянно слащавого мировоззрения, показывая его не как «поэзию будущего», а как сущую технологию всеобщего разрушения.
И вот чего еще по данному поводу приводит в виде самой верной исторической справки историк Радзинский
в книге «Господи… спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть».
Из письма Л. Шмидт (Владивосток):
«В журнале “30 дней” (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева — главного героя “Бесов” Достоевского.
На вопрос: “Кого надо уничтожить из царствующего дома?”
Нечаев дал точный ответ: “Всю Большую Ектению” (молитва за царствующий дом с перечислением всех его членов. — Авт.).
“Да, весь дом Романовых, ведь это же просто до гениальности!” — восторгался Нечаевым Ленин.
“Титан революции”, “один из пламенных революционеров” — называл его Ильич».
И здесь уже явно не требуется ни толкований, ни художественных домыслов.
Перед нами — не литературная метафора, не «ошибка времени», не трагическое недоразумение.
Перед нами — прямая, восторженная, интеллектуально оформленная апология сущего уничтожения всего того, что было доселе окружено ореолом величайшего величия.
И именно в этот момент литературный образ перестает быть предупреждением и окончательно превращается в методическое пособие.
Причем это вовсе никак не важно достойна ли была царская семья какого-либо возвышения над всем окружающим, поскольку снос всего того доселе былого точно так никак не возвышает, а наоборот возвращает действительность ко всему тому отчаянно далекому прошлому.
84
Как уже о том было сказано выше, трудно будет переоценить выведенную Достоевским формулу грядущего правления Россией.
Этот великий писатель с поразительной точностью предвосхитил саму логику той власти, к которой и будут идти утопая при этом в крови и грязи все те его лишь разве что последующие верные ученики — поработители.
Правда вот вероятнее всего, Достоевский и впрямь-таки хотел вполне искренне предупредить общество о той разве что только надвигающейся опасности — медленной, тяжелой, и сколь безумно неотвратимой.
Но при всем том он сам явно оказался одержим тем самым бесом, которого он столь непримиримо так и стремился же разоблачить.
И как раз потому роман о бесах и был вот написан по правилам самих бесов.
У всякого того, кто с воинственным жаром столь откровенно возвещает людям о той разве что только грядущей катастрофе, есть мандат — и от Бога, и от сатаны.
Да и личность такого пророка более чем неизбежно накладывает глубокий и самый неизгладимый отпечаток на все его пророчества.
Достоевский тот до чего беспрестанно воевал с тенями и в этой войне он непрерывно менял роли: то он был Фаустом, то — Мефистофелем.
Ну а пророком света он вполне мог бы на деле стать — но не захотел.
Слишком рано и слишком глубоко он увлекся всякими богоборческими идеями.
И именно в них — не наспех, и совсем не случайно и был заложен корень того социального зла, которое вовсе не уничтожается разрушением всей той ныне существующей системы.
Та система, даже вот будучи полностью сокрушенной, до чего неизбежно собирается заново — винтик к винтику, шестерня к шестерне.
Меняется одна лишь форма: вместо порядка возникает анархия, слепленная из случайных обломков, но более чем надежно удерживаемая страхом.
Чтобы такое образование тут же разом так не рассыпалось, его явно приходится беспрестанно пронизывать невидимыми нитями ужаса — за малейшее ослушание, за мысль, за сомнение.
И Сталин действительно оказался великим мастером этакого вовсе вот бесславного ремесла.
Но он был все-таки более чем неизбежно смертен.
А вот сама та никак незамысловато чугунная власть, столь еще откровенно обретшая идеологическое бессмертие, была вполне подготовлена заранее - словом, мыслью, и даже эмоцией.
85
И то был не кто-то иной, а как раз-таки Федор Достоевский, человек до чего безудержно но — увы — безрассудно так и рвавшийся в бой с нечистой силой, одновременно провозглашая именно ее лозунги и полуосознанно размахивая чисто вот ее стягами.
Да он действовал подобным образом в состоянии духовного экстаза, столь откровенно пребывая в мире всяких дремотных надежд и весьма трагически ошибочной веры в свою собственную способность вполне действенно управлять всем тем выпущенным им наружу злом.
И он вполне искренне хотел разом низвергнуть всю ту жуткую нечисть обратно же в ад то есть одним росчерком пера полностью устранить ту самую бесовщину, что столь неожиданно вышла на самую поверхность новейшей истории.
Да только сделал он это языком, который и впрямь оказался весьма убедительнее любых проповедей.
Историк Эдвард Радзинский в книге Александр II — жизнь, любовь, смерть пишет об этом с самой пугающей точностью:
«И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.
И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову, бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.
Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.
И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет, и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов", и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева, об обществе, которое он создаст после революции.
"Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить… Все рабы и в рабстве равны… первым делом понижается уровень образования, наук и талантов.
Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей… Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами… их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…»
И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры… и высылка знаменитых философов… и равенство в рабстве… и всеобщие доносы… все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920-х годах родится анекдот.
Большевики поставили памятник Достоевскому, и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов"».
86
И ведь буквально всему, между прочим, можно еще без особого труда разом так окажется совсем легко отыскать вполне так зримые истоки в том самом на долгие века бессмертном романе.
Вот лишь еще один, почти уж совсем нарочито простой и потому особенно показательный пример.
«Бесы», Федор Достоевский:
«— Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо; как могли вы узнать? — сообразил вдруг Толкаченко.
— Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю.
Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин?
А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.
Липутин разинул рот и побледнел.
(Потом стало известно, что он о «подвиге» Липутина узнал от Агафьи, липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство…)»
И вот тут уж никак невозможно будет не узнать до боли знакомый образ: всевидящее око, всеслышащее ухо и чуткий нюх — тот самый триединый символ тотального надзора, который спустя полвека обретет институциональную форму и гордое название комитета государственной безопасности.
То есть слишком уж все это напоминает всезнающий аппарат негласного контроля, который несколько позднее станет визитной карточкой советской власти.
И поневоле при этом возникает вопрос действительно ли загодя вычитали большевики у гениального писателя все те главные основы будущего тотального надзора,
