боги, снизошедшие к человечеству со сколь безупречно белоснежных вершин Олимпа.
Возможно, их произведения и впрямь-таки на деле проникают в наш мир из некоего иного, более высокого бытия, однако преломляются они в душах людей, нередко лишенных всей полноты простых и светлых радостей обыденной жизни.
Те самые мелкие, но столь приятные события самого же повседневного человеческого существования для многих гениев были лишь досадным отвлечением от главного — от внутреннего напряженного горения, из которого затем и рождалось их искусство.
Для этих виртуозов ярчайшего творческого созидания серая обыденность сама по себе значила крайне мало; куда важнее был дух всего того нового, искрящегося собственным светом свершения.
При этом они зачастую куда острее воспринимали все неправое, жестокое и лживое, что происходило вокруг или доходило до них в виде слухов и тревожных известий.
Чужая боль резала их слух и зрение, а собственные удары судьбы подчас кромсали сердце до самых мелких осколков.
Не случайно многие истинные мастера таланта терпели голод, лишения и унижение своего дара, а нередко и вполне сознательное, злобное стремление современников под самый корень подрезать им духовные крылья.
67
А между тем нравственные страдания душ великих духовных гигантов никак несоизмеримы с мелкими и обыденными переживаниями большинства прочих смертных, после жизни которых на этой земле, как правило, не остается ничего — кроме кучи грехов и потомства.
Обыватель по своей сути — потребитель: ему не дано родить новое слово или создать красоту из ничего, а потому его взор чаще всего прикован лишь к собственной тарелке, а не к лепнине на стенах домов, даже если судьба позволила ему жить среди этакой роскоши.
Гении же самых разных искусств обитают в собственном, особом мире.
Однако реальная действительность нередко врывается туда грубо и внезапно, являясь тем самым непрошеным гостем, всегда несущим с собой суровые и разнообразные неприятности.
А творческим людям свойственно принимать близко к сердцу не только личные беды, но и страдания окружающих, а нередко — и боль всего общества в целом.
И это далеко не полный перечень их внутренних мук.
Главное же состоит в том, что подобные души почти всегда находятся под ударом раз вот явно так еще отыщутся те, кто с весьма большой охотой и знанием дела всегда так сумеет задеть их до самой вот глубины сердца.
К тому же гениев нередко попросту не понимают — и, что хуже, совсем не воспринимают всерьез.
А порой случается и нечто более низкое: творцов великого искусства мелкие, приземленные людишки до чего вот открыто высмеивают или, не спрашивая ни согласия, ни понимания, используют их слабости в своих грязных политических и идеологических играх.
И именно тогда боль, рожденная из чужого дара, вполне ведь и становится оружием в руках тех, кто сам никогда ничего не созидал.
68
И сколь нередко именно вследствие жизненно необходимой для творческих людей потребности в том самом хмельном забытье им с самой той еще поразительной легкостью разом внушаются самые всевозможные националистически-бредовые идеи, более чем верно ложащиеся на сколь давно и заботливо взрыхленную почву внутренней неустойчивости.
Впрочем, это лишь одна — и отнюдь не главная — из множества разветвленных троп зла, столь усердно оплетающих духовно развитые натуры, и впрямь наделенные мощным и подчас сколь опасно же полноценным даром самовыражения.
И здесь разом необходимо еще и еще безо всяких экивоков до чего ведь строго так подчеркнуть одну только вещь: из всех существующих ныне видов искусства именно художественная литература в самой наибольшей степени подвержена самым разнообразным внешним влияниям и идейным течениям этой сложной, нередко сколь безумно беспощадной культурной жизни.
Однако тем не менее довольно многие, считай, уж чисто по-прежнему склонны разом ведь полагать, будто эта профессиональная культурно-просветительская сфера до чего неразрывно связана исключительно с «высокими материями», а сами авторы якобы обитают в некоем вовсе оторванном от земли царстве муз, словно существа почти неземные.
Но действительность, разумеется, на самом уж деле сколь еще далека от всякой подобной идиллии.
И именно как раз об этом с редкой трезвостью пишет Уильям Сомерсет Моэм в книге «Подводя итоги»:
«Мы огорчаемся, обнаружив, что великие люди были слабы и мелочны, нечестны или себялюбивы, развратны, тщеславны или невоздержаны; и многие считают непозволительным открывать публике глаза на недостатки ее кумиров. Я не вижу особой разницы между людьми. Все они — смесь великого и мелкого, добродетелей и пороков, благородства и низости. У иных больше силы характера или больше возможностей, поэтому они могут дать больше воли тем или иным своим инстинктам, но потенциально все одинаковы. Сам я не считаю себя ни лучше, ни хуже большинства людей, но знаю, что, расскажи я обо всех поступках, какие совершил в жизни, и о всех мыслях, какие рождались у меня в мозгу, меня сочли бы чудовищем».
69
И именно — это и есть та самая сколь доподлинная, ничем и близко никак не приукрашенная правда.
А все те восторженные измышления о неких нимбах, еще изначально якобы ведь окружающих головы великих, — всего-то лишь разве что видоизмененная форма весьма так старого идеалистического культа святых мощей, которые без воплощенной в них идеи представляют собой не более чем чьи-то давно истлевшие кости.
Однако если вполне же всерьез заговорить не о тех чисто внешних и материальных проявлениях духовности, а о ее самой доподлинной, глубинной сути, то вот никак нельзя не признать: люди действительно возвышенного склада нередко обладают тем, к чему никак невозможно прикоснуться руками, а одним лишь чистым и внимательным сердцем.
Но для великого множества обывателей подобное прикосновение разом так оказывается слишком ведь явно до чего весьма трудным.
И именно потому они явно предпочитают касаться чужого величия не руками, а ногами — попирая его, принижая и унижая.
Ведь так оно становится разом на ранг их ниже, безопаснее и понятнее, а значит — и дышать рядом с ним сделается куда только полегче и весьма вольготнее.
Впрочем, даже и без столь откровенных проявлений дикой человеческой нетерпимости до чего многие по-настоящему достойные деятели искусства подчас вот натирают себе кровавые мозоли на пятках души.
И боль эта — особенно острая, такая, какую вряд ли способен вынести кто-либо иной кроме них.
Но и здесь необходимо сделать самое принципиальное уточнение: речь идет исключительно о тех, кто не продался грязной тоталитарной власти и не ступил на низкий путь самого беспринципного подслащивания действительности — ради удобства, выгоды или сугубо мнимого общественного одобрения.
70
Именно талантливым людям почти неизменно бывает тяжко на душе — из-за многого такого, чего для подавляющего большинства попросту не существует в их извечно обыденной повседневной реальности.
Нет у бесчисленного множества рядовых смертных тех мучительных, изнуряющих забот, что способны годами разъедать душу изнутри.
Политики тем временем беспрестанно и совершенно бессовестно играют в интриги, а простые обыватели апатично тянут привычную для себя лямку — ради собственного, вполне земного и до крайности приземленного благополучия.
Разумеется, речь здесь идет лишь об абсолютном большинстве, а не о каждом человеке, живущем на этом свете.
Но даже среди тех, кто искренне интересуется общественной жизнью, лишь ничтожное меньшинство действительно «харкает кровью» из-за всеобщего будущего благоденствия.
А вот у подлинных литературных гениев все обстоит иначе.
Именно им, как правило, не давало покоя все то, что происходило неправо — в их собственной стране и далеко за ее пределами.
Их совесть не знала передышки, их душа не умела отводить взгляд, а боль за чужую судьбу становилась для них личной и неотъемлемой частью внутреннего бытия.
И, быть может, именно поэтому настоящая литература столь редко бывает утешительной — и столь часто оказывается единственно честной.
71
А впрочем, далее речь пойдет именно о российских писателях то есть о тех самых великих деятелях эпистолярного жанра, чей поистине безграничный вклад в мировую литературу вполне так и стал самым безупречным достоянием всего мыслящего человечества.
И все же их весьма значительная роль в истории формирования самосознания российской интеллигенции оказалась не только многогранной, но и глубоко трагической — притом трагической в самой наивысшей степени весьма неоднозначно.
Великих русских писателей явно тяготила повседневно окружающая их невзрачная действительность, и потому каждый из них по-своему, порой с той еще на редкость пылкой и яростной самоотдачей, явно ведь пытался всячески растаскивать бревна того самого немыслимо же стародавнего имперского острога, в котором и доселе будто бы столь так откровенно томилась их до того замшело отсталая страна.
Им может и вправду привиделось — и во сне, и наяву — зримое преображение ветхого быта в нечто вовсе иное, новое, уже никак не праздное и не унизительное.
Однако смотрели они на мир чаще всего взглядом крайне ироническим, а подчас и обезличенно-циничным.
А между тем, быть может, явно уж еще следовало им куда полнее и сердечнее сочувствовать самому вот простому народу — а не тем призрачным идеалам, которые к его извечному страданию были разве что совсем ведь умозрительно, наспех и столь нередко более чем глумливо притерты.
И все же никак нельзя забывать и другого: сами они были плоть от плоти своего ревизионистского XIX века — века, в котором почти все, без остатка, оказалось втянуто в воронку до чего устойчивого и всепроникающего сомнения, нередко переходящего в нравственную дерзость, а подчас и в откровенное богоборчество.
72
И при всем том разом уж следует весьма ведь безапелляционно отметить: все общеевропейские веяния в прежней царской России явно утрировались до степени почти баснословной — вполне естественно доходя порою до самого безысходного комизма.
Однако из всего этого вовсе не следует, будто гении русской литературы — к тому же признанные классики мирового масштаба — не знали своего народа.
Знали, безусловно знали.
Но знание это нередко носило характер глубоко умозрительный.
При всей точности наблюдений внешнего поведения внутренняя суть народной жизни от них зачастую явно так ускользнула.
Едва ли не единственным по-настоящему редким исключением здесь может считаться доктор Чехов — и отчасти Достоевский, хотя в его до самой крайности расхристанных описаниях русского общества почти неизменно присутствует чрезмерно углубленное, порой саморазрушительное самокопание.
При этом у величайших писателей XIX века, несомненно, была та сила — духовная, интеллектуальная, художественная, — которая чисто теоретически и вправду могла со временем действительно изменить довольно-таки весьма вот многое.
Но разве нельзя допустить, что и они до чего грубо так во многом ошибались?
Что пребывали в хаосе разнузданных чувств, находились во власти собственных
