основательно разогрела многоголосую революционную массу до того самого состояния истерического перегрева, то есть до почти так полного утраты всякого здравого рассудка.
Большевики разве что лишь воспользовались тем, что уже было некогда еще ведь заранее подготовлено.
А потому и стоит разом так подчеркнуть предельно же ясно: ничего подобного не могло случиться вовсе случайно.
То есть все произошедшее никак так не было одним только капризом скверной истории и не было оно совсем внезапным сбоем в общем и целом более-менее правильно работающего механизма.
А было это самым закономерным итогом долгого и последовательного процесса, в котором идеи оторвались от жизни, а слова — от ответственности.
88
И именно в этакие адски жаркие объятия революционного соблазна
людей и подталкивает сладкоречивая литературная братия —
часто так целиком состоящая из всякого безродного племени бородатых мыслителей, а также и всевозможных беспочвенных прорицателей.
А наряду с ними всегда же находится немало тех искренних, но глубоко безответственных благожелателей, истово желающих весьма искрометного счастья для всего рода людского сразу и без остатка.
И вот именно на этой зыбкой почве они с самой поразительной самоуверенностью и впрямь начинают вещать о грядущем рае сказочных и якобы совсем уж неизбежных благ.
И речь тут, разумеется, идет именно о том самом будущем достоянии, которое, по их убеждению, непременно еще станет всеобщим сразу после свержения люто ненавистной царской тирании.
Но при этом упускается из виду вещь до чего предельно так простая и вовсе неудобная: подавляющее большинство обывателей почти никогда не задумывается о политическом строе, при котором живет, работает и ест свой скудный хлеб.
И очень часто — каким бы он ни был на самом-то деле — он им вполне так кажется и светлым, и справедливым, и даже в каком-то смысле святым.
И именно поэтому подтолкнуть массы к резкому отрицанию привычного порядка
проще всего не рассуждениями, а воззваниями и художественными образами.
Любое высокохудожественное, массово доступное описание событий
неизбежно придает импульс любому общественному процессу — независимо от того, ведет ли он к созиданию или к разрушению.
И здесь проявляется одна из самых тревожных закономерностей: то, что ведет к деградации общечеловеческих ценностей, усваивается обществом куда быстрее и легче, чем любые сложные, осторожные и рассудочные разговоры о подлинном добре и реальном благе.
В итоге смелые ожидания некоего абстрактного «лучшего бытия» оказываются для масс попросту никак совсем неудобоваримыми.
А потому все эти воинственные чаяния на деле оказываются вовсе так явно бесплодны в смысле какого бы то ни было реального духовного усовершенствования широкого общественного организма.
Они возбуждают, разогревают, дезориентируют — но никак при этом не созидают.
И вместо внутреннего роста оставляют после себя одну лишь усталость, разочарование и явную готовность вновь поверить в очередную до чего простую и губительную сказку.
89
Однако строить все новые и новые благие — да притом еще и очаровательные — планы никому, разумеется, вовсе так никак совсем оно не возбраняется.
Это занятие довольно безопасное, вдохновляющее и почти всегда очень даже удобное.
Зато от всего того действительно нелицеприятного человек, доверху пресыщенный внешней культурой, открещивается мгновенно — и притом с какой-то почти щенячьей радостью.
И происходит это во многом именно благодаря все той же литературе и создаваемым ею ярким, выпуклым образам.
Причем взялось подобное никак не из воздуха.
Оно родилось вместе с тем благостным дуновением чрезмерно слащавых, наставительно благожелательных книг самых разных жанров, где реальность сглажена, страдание эстетизировано, а зло представлено в крайне удобной для всякого чувствительного ума душещипательной форме.
И именно сила таланта автора определяет тяжесть удара, который он затем и наносит стенам того дома, чья крыша — хороша ли она или плоха — все же как-никак укрывала граждан от ненастья, более чем неизбежно приносимого всякой лютой анархией.
Возьмем, к примеру, Льва Толстого.
Вместо того чтобы рассматривать армию как оплот державности, он во многих своих размышлениях пытался переиначить само мироздание так, чтобы над ним засияла звезда всеобщего счастья и братской любви.
Разумеется, делал он это не всегда и не напрямую.
Но даже там, где подобных призывов формально нет, в его мировоззрении присутствует элемент нравственного разоружения — такого разоружения, при котором зло становится не побежденным, а лишь морально совсем отвратительным для всякого чувствительного читателя.
И вот здесь и возникает опасная подмена: зло не уничтожается — оно просто становится эстетически неприемлемым.
А это совсем не одно и то же.
90
Лев Николаевич Толстой нередко выступал с предельно жесткой и почти безапелляционной критикой военной среды.
А от подобного нравственного разоружения общества какого-либо добра ожидать было крайне так сколь еще трудно.
В результате из этакого морального обличения выросло не столько очищение, сколько совсем вот иная крайность — презрение к самой идее воинской службы как таковой.
И вот он тот весьма характерный пример мышления Льва Толстого взятое автором из его «Севастопольских рассказов»:
«…Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы.
Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья».
Для своего времени это, безусловно, была вполне вот настоящая правда.
Но правда — дьявольски однобокая.
Толстой видел и показывал честолюбие, карьеризм, холодный расчет, скрытый за громкими словами о долге.
Однако подобная перспектива почти не оставляла места для иных мотивов — для подлинного служения, самопожертвования, внутренней дисциплины.
И когда подобная мысль, облаченная в гениальный художественный образ, начинает восприниматься как универсальная формула, она постепенно подтачивает саму основу воинского авторитета.
Парадокс же заключается в том, что ослабление морального уважения к армии не уничтожает амбициозных людей — оно лишь освобождает дорогу тем, кто напрочь лишен всякой нравственной рефлексии.
На смену людям сомневающимся приходят люди крайне бесстыдные.
И тогда во главе войска и оказываются никак не те, кто мучительно размышляет о цене человеческой жизни, а те, кому подобные размышления попросту явно чужды.
Так нравственная критика, задуманная как очищение, может обернуться ослаблением иммунитета — и именно в этом состоит трагическая двусмысленность великого художественного слова.
91
Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба» безжалостно прошелся по тем, кто с великой легкостью распоряжается жизнями людей, прикрываясь при этом громкими словами о «необходимых контрнаступлениях» и «высших стратегических целях».
Он показал цену подобных решений — не в штабных сводках, а в человеческой крови и сломанных судьбах.
Да только откуда вообще берется эта вот самая готовность бросать людей в самое пекло ради неких аморфных и абстрактных идей?
Можно так предположить, что еще задолго до сталинской эпохи в общественном сознании накапливались сомнения в самой так сказать ценности государственности, дисциплины, воинской иерархии.
И если Толстой беспощадно разоблачал честолюбие и карьеризм военной среды, то позднейшая реальность воплотила уже не тот самый его нравственный протест, а ту до чего еще обезличенную, безжалостную машину, которую он и пытался собственно обличить.
Однако из тихого и пасторального XIX века явно так никак невозможно было разглядеть грядущую вакханалию XX столетия.
Тогда еще казалось: перемены принесут очищение, свободу, обновление.
И почему бы не поверить, что все еще может стать действительно лучше?
Но стоило ли во имя этой надежды столь настойчиво расшатывать устоявшиеся веками основы?
Разрушить легко — заменить куда труднее.
История показала: нравственная критика, лишенная всякого чувства меры, способна невольно ослабить те структуры, которые при всех своих пороках удерживают общество от распада.
И если фундамент подтачивается слишком долго, на его месте вырастает не гармония, а хаос.
Возможно, Толстой стремился очистить нравственную атмосферу своей эпохи.
Но всякая великая мысль, выходя за пределы своего времени, начинает жить собственной жизнью — и не всегда в том направлении, которое желал ее автор.
92
Лев Толстой — да и многие ему подобные — словно так только вот и сидели перед старым, раскидистым пнем давно опостылевшей жизни и искрили мыслью лишь об одном: как бы поскорее выкорчевать его к чертовой матери.
Однако в своих размышлениях они едва ли допускали главное — что им по силам окажется разве что погубить молодую поросль, тогда как сам пень так и останется торчать в земле, до чего еще обильно удобренной всякой напрасной людской кровью.
Потому что для настоящего искоренения недостаточно ни слов, ни даже гениальных книг.
Для этого пришлось бы попросту так уничтожить все ныне существующее человечество и затем заново создать его — в ином, более светлом и просвещенном облике.
И кто-то действительно вознамерился осуществить именно этот кроваво-красный замысел.
Но вовсе так он явно опростоволосился и просчитался.
Ибо «великое обновление» на деле воплощают именно те, кто загодя поворачивает оглобли обратно — ко всему тому стародавнему, примитивному, до конца и поныне ведь не изжитому способу дремуче эгоистического существования.
Светлый путь в подобных обстоятельствах превращается в одно лишь внешнее покрывало сладковатой идеологии, тогда как внутри воцаряется тьма фанатичной, бездушной канцелярщины.
Ее адепты — на всех ступенях пирамиды власти — неизменно преисполнены раболепной преданности очередным всесильным владыкам.
Пафос обновления вырождается в дисциплину всеобщего до дрожи в коленях страха.
Мечта о свободе — в жесткий регламент.
И все же часть рьяных интеллектуалов до чего только искренне верила, что в этом бурном и крайне осатаневшем процессе явно так зреет конец всякого сурового насилия над душой и плотью простого человека.
Им казалось, что сквозь хаос проступает рассвет.
Но рассвет оказался всего лишь слепящим глаза блеклым прожектором будущего невозможного к осуществлению путем насилия над плотью и душами людскими.
93
И главное — все эти до чего суетливые поиски некоего нового и якобы ослепительно светлого будущего в конечном уж итоге в их устах явно оказываются никак не более чем трухой, осыпающейся из гнилой колоды дремучего духа самой так до чего отъявленной демагогии.
Она слепо сеет ненависть и проливает народную кровь во имя чисто внешне величественных, но по всей сути своей крайне скороспелых и совершенно так пустых идеалов.
Их льстиво-ласковое словесное обрамление служит одним лишь и только
