лучше?
Но стоило ли во имя этой надежды столь настойчиво расшатывать устоявшиеся веками основы?
Разрушить легко — заменить куда труднее.
История показала: нравственная критика, лишенная всякого чувства меры, способна невольно ослабить те структуры, которые при всех своих пороках удерживают общество от распада.
И если фундамент подтачивается слишком долго, на его месте вырастает не гармония, а хаос.
Возможно, Толстой стремился очистить нравственную атмосферу своей эпохи.
Но всякая великая мысль, выходя за пределы своего времени, начинает жить собственной жизнью — и не всегда в том направлении, которое желал ее автор.
92
Лев Толстой — да и многие ему подобные — словно так только вот и сидели перед старым, раскидистым пнем давно опостылевшей жизни и искрили мыслью лишь об одном: как бы поскорее выкорчевать его к чертовой матери.
Однако в своих размышлениях они едва ли допускали главное — что им по силам окажется разве что погубить молодую поросль, тогда как сам пень так и останется торчать в земле, до чего еще обильно удобренной всякой напрасной людской кровью.
Потому что для настоящего искоренения недостаточно ни слов, ни даже гениальных книг.
Для этого пришлось бы попросту уничтожить все ныне существующее человечество и затем заново создать его — в ином, более светлом и просвещенном облике.
И кто-то действительно вознамерился осуществить именно этот кроваво-красный замысел.
Но вовсе он явно опростоволосился и просчитался.
Ибо «великое обновление» на деле воплощают именно те, кто загодя поворачивает оглобли обратно — ко всему тому стародавнему, примитивному, до конца и поныне ведь не изжитому способу дремуче эгоистического существования.
Светлый путь в подобных обстоятельствах превращается в одно лишь внешнее покрывало сладковатой идеологии, тогда как внутри воцаряется тьма фанатичной, бездушной канцелярщины.
Ее адепты — на всех ступенях пирамиды власти — неизменно преисполнены раболепной преданности очередным всесильным владыкам.
Пафос обновления вырождается в дисциплину всеобщего до дрожи в коленях страха.
Мечта о свободе — в жесткий регламент.
И все же часть рьяных интеллектуалов более чем весьма искренне верила, что в этом бурном и крайне осатаневшем процессе явно так зреет конец всякого сурового насилия над душой и плотью простого человека.
Им казалось, что сквозь хаос проступает рассвет.
Но рассвет оказался всего лишь слепящим глаза блеклым прожектором будущего невозможного к осуществлению путем насилия над плотью и душами людскими.
93
И главное — все эти сколь еще суетливые поиски некоего нового и якобы ослепительно светлого будущего в конечном уж итоге в их устах явно оказываются никак не более чем трухой, осыпающейся из гнилой колоды дремучего духа самой так до чего отъявленной демагогии.
Она слепо сеет ненависть и проливает народную кровь во имя чисто внешне величественных, но по всей сути своей крайне скороспелых и совершенно пустых идеалов.
Их льстиво-ласковое словесное обрамление служит одним лишь и только блеклым прикрытием промозгло-серой действительности, где бессмыслица выдается за чудо, а показуха — за успех.
После наиболее первых ослепительно ярких дней мнимой свободы светлые мечты о ближайшем будущем совсем незаметно и почти бестрепетно перерождаются в самое обыденное торжество наиболее темных свойств всего человеческого духа.
И происходит это именно потому, что исключительно так тяжелая телега общественного быта, поставленная впереди лошади, неизбежно сдает назад — и, откатываясь, давит буквально все на своем кровавом пути.
И она ведь само собой даже и безо всякого злого умысла явно так поворачивает оглобли к тому, что будто бы было некогда уж весьма окончательно изжито, но в действительности лишь временно прикрыто тонким дерном новой цивилизованной оболочки.
Теперь же в условиях наконец-то свершившейся революции все это вновь выползло наружу.
Раз как-либо иначе оно и быть уж собственно так никак не могло.
Поскольку этого сколь еще настойчиво требовали сами до чего так строгие условности всего того более чем весьма «невозмутимо массово-идейного жития-бытия», столь гордо же ныне объявленного самой наивысшей формой общественного существования.
И вот они те особенно наглядные строки, некогда безжалостно вымаранные цензурой из произведения донского атамана Краснова, причем именно за их более чем болезненную прямоту.
И ведь главное в них содержится почти безысходно ясное подтверждение всего того уж сказанного выше.
Примечательно, что печатные издания долго обходили их молчанием — однако в аудиоверсии они все же ныне до чего еще явно представлены.
Вот этот самый фрагмент.
Генерал Краснов, «На внутреннем фронте»:
«- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.
- Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать.
- А вам что от меня нужно?
- Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.
- Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев, - сказал я.
- ТАК ДЕЛАЛИ ПРИ ЦАРСКОМ РЕЖИМЕ, - ВЫЗЫВАЮЩЕ ОТВЕТИЛ МНЕ.
- МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. - ВЕРОЯТНО ВЫ ДЛЯ ТОГО И СВЕРГАЛИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ЧТОБЫ ПОВТОРЯТЬ ВСЕ ТЕМНЫЕ СТОРОНЫ ЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ, - СКАЗАЛ Я».
(Выделено мной для сущей наглядности - Авт.)
94
Но все это явно так сказано еще слишком уж необычайно мягко.
На деле революция оказалась фактически призвана никак не стереть в труху все то стародавнее темное прошлое, а во многом сколь вполне успешно воспроизвести самые мрачные его черты — только лишь в ином, куда поболее радикальном и системном виде.
И главное при всем том намерения ее вдохновителей, безусловно, декларировались как самые наиблагие.
Однако жизнь не улучшается одними только громкими декларациями.
Она вполне меняется лишь тогда, когда повышается сознательность и политическая зрелость всего того ныне существующего общества.
А подобное никогда не совершается до чего только резким скачком.
Это будет возможно разве что лишь исключительно так в результате самого ведь последовательного воспитания нескольких поколений — воспитания разностороннего, полностью до конца свободного от тенденциозности и всякого догматического нажима.
И уж тем более розовые мечтания о грядущем счастье никак не следовало бы объявлять единственно верной дорогой для всех и каждого.
История не терпит монополии на истину.
Интеллигенция вполне могла бы подать народу совсем иной пример — пример трезвого, гуманного и никак не восторженно-ослепленного отношения к повседневной правде жизни.
Не разрушать тьму невежество вместе со всем тем светлым, что в нем все-таки было, а постепенно просвещать массы простого народа.
Не возбуждать их против всего и вся, а постепенно реформировать всю эту до чего отчаянно несветлую жизнь.
Медленное, взвешенное и последовательное изменение приземленных реалий начала прошлого века действительно могло бы быть явно усвоено народом — если бы оно на деле преподносилось народу не в форме страстных манифестов и молний огненных резолюций.
И, пожалуй, главное — подобные идеи должны были бы впитываться не напрямую через книги, столь откровенно обнажающие суровую правду во всей ее крайне суровой наготе, а косвенно: через живые, искренние, человеческие взаимоотношения между мыслящей частью общества и теми, кто только еще лишь разве что начинал приобщаться к чтению и размышлению.
И действовать тут нужно бы никак не через броский лозунг — а именно так через личный пример.
Не через жуткое обрушение всего того старого мира — а через самое постепенное изменение человека где-то внутри него.
95
И главная, по-настоящему глубокая трещина на светлом челе современной цивилизации заключена, пожалуй, как раз именно в том, что социальное зло до чего только нередко выступает в обличье благости и величия.
Оно вполне умеет казаться возвышенным, исторически неизбежным и даже нравственно оправданным.
Особенно легко оно овладевает умами тех, кто решительно и навсегда отвернулся от всякой веры в Создателя.
Разумеется, нельзя исключать, что когда-нибудь атеизм обретет свою окончательно верно выстроенную и строго научную форму, и тогда, быть может, все мы, верящие в Бога, окажемся никак совсем неправы.
История человеческой мысли нисколько не знает каких-либо окончательных приговоров.
Однако в конце XIX — начале XX века произошло не научное осмысление безбожия, а скорее эмоциональный разрыв с традицией.
Молодые люди, с воинственным пылом сбросив с себя цепи опостылевшей веры, уверовали в нечто иное — в саму так сказать возможность самого мгновенного всего этого переустройства мира.
Им казалось, что окружающая действительность устроена шатко, небрежно, неправильно.
Что буквально все в ней можно будет весьма же успешно перекроить, стоит лишь проявить к тому вполне должную решимость.
И в их сладких мечтах им действительно виделось, что уж будет достаточно одного исторического рывка — и мир станет не только справедливее, но и разумнее.
Но вся тут беда заключалась именно в том, что они сколь наглядно же перепутали более чем невероятную сложность всего того ныне существующего бытия с самой явной небрежностью всего его нынешнего политического обустройства.
И вот вместо исключительно медленного и постепенного исправления всех его самых бесчисленных недостатков они как есть явно попытались произвести самое тотальное пересоздание всего того нынешнего бытия.
А этот мир никак нельзя будет перекроить, считай уж вовсе-то в одночасье.
Он либо медленно и поэтапно меняется вместе с человеком, либо довольно-таки быстро сломается — вместе с ним.
96
И Федора Достоевского, между тем, на протяжении всей его по-настоящему трудной и внутренне надломленной жизни неизменно так и бросало из крайности в крайность.
Резкие переходы от одного мировоззрения к другому редко бывают признаком внутренней цельности — скорее они свидетельствуют о безумно напряженной, болезненной борьбе внутри самого человека.
Подобный маятник был характерен для многих русских писателей XIX столетия.
Но именно у Достоевского он качался с самой наибольшей амплитудой.
Сказались и каторга, и ссылка, и постоянная материальная нужда, и мучительная зависимость от рулетки — та самая страсть к «зеленому сукну», которая не раз ставила его на грань гибели.
Все его творчество пронизано темой душевных мытарств, нравственного надлома, искушения и покаяния.
И потому оно вряд ли могло служить успокаивающей микстурой для общества, которое и без того было отравлено внутренними противоречиями еще до чего задолго до большевистской катастрофы.
Разумеется, намерения Достоевского были сколь уж более чем безупречно высоки.
Он был весь в поисках истины, предостерегал, тревожился, обличал.
Но одних только благих намерений будет еще явно так никак недостаточно для того, чтобы предопределить светлое будущее своей страны.
Историю в решающие моменты спасает не восторженная идея, а вовремя проявленный здравый рассудок.
И именно его чаще всего и не хватает в эпохи бурных
