блеклым прикрытием промозгло-серой действительности, где бессмыслица выдается за чудо, а показуха — за успех.
После наиболее первых ослепительно ярких дней мнимой свободы светлые мечты о ближайшем будущем совсем незаметно и почти бестрепетно перерождаются в самое так обыденное торжество наиболее темных свойств всего человеческого духа.
И происходит это именно потому, что до чего тяжелая телега общественного быта, поставленная впереди лошади, неизбежно сдает назад — и, откатываясь, давит буквально все на своем кровавом пути.
И она ведь само собой даже и безо всякого злого умысла явно так поворачивает оглобли к тому, что будто бы было некогда так окончательно изжито, но в действительности лишь временно прикрыто тонким дерном новой цивилизованной оболочки.
Теперь же в условиях наконец-то свершившейся революции все это вновь выползло наружу.
Раз как-либо иначе оно и быть уж собственно так никак не могло.
Поскольку этого сколь еще настойчиво требовали сами вот до чего строгие условности всего того более чем весьма «невозмутимо массово-идейного жития-бытия», столь гордо же ныне объявленного самой наивысшей формой общественного существования.
И вот они те особенно наглядные строки, некогда безжалостно вымаранные цензурой из произведения донского атамана Краснова, причем именно за их до чего болезненную прямоту.
И ведь главное в них содержится почти безысходно ясное подтверждение всего того уж сказанного выше.
Примечательно, что печатные издания долго обходили их молчанием — однако в аудиоверсии они все же ныне вот явно представлены.
Вот этот самый фрагмент.
Генерал Краснов, «На внутреннем фронте»:
«- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.
- Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать.
- А вам что от меня нужно?
- Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.
- Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев, - сказал я.
- ТАК ДЕЛАЛИ ПРИ ЦАРСКОМ РЕЖИМЕ, - ВЫЗЫВАЮЩЕ ОТВЕТИЛ МНЕ.
- МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. - ВЕРОЯТНО ВЫ ДЛЯ ТОГО И СВЕРГАЛИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ЧТОБЫ ПОВТОРЯТЬ ВСЕ ТЕМНЫЕ СТОРОНЫ ЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ, - СКАЗАЛ Я».
(Выделено мной для сущей наглядности - Авт.)
94
Но все это явно так сказано еще слишком уж необычайно мягко.
На деле революция оказалась фактически призвана никак не стереть в труху все то стародавнее темное прошлое, а во многом сколь так вполне успешно воспроизвести самые вот мрачные его черты — только лишь в ином, куда поболее радикальном и системном виде.
И главное при всем том намерения ее вдохновителей, безусловно, декларировались как самые наиблагие.
Однако жизнь не улучшается одними только громкими декларациями.
Она вполне меняется лишь тогда, когда повышается сознательность и политическая зрелость всего того ныне существующего общества.
А подобное никогда не совершается до чего только резким скачком.
Это будет возможно разве что лишь исключительно так в результате самого ведь последовательного воспитания нескольких поколений — воспитания разностороннего, полностью так до конца свободного от тенденциозности и всякого догматического нажима.
И уж тем более розовые мечтания о грядущем счастье никак не следовало бы объявлять единственно верной дорогой для всех и каждого.
История не терпит монополии на истину.
Интеллигенция вполне могла бы подать народу совсем иной пример — пример трезвого, гуманного и никак не восторженно-ослепленного отношения к повседневной правде жизни.
Не разрушать тьму невежество вместе со всем тем светлым, что в нем все-таки было, а постепенно просвещать массы простого народа.
Не возбуждать их против всего и вся, а постепенно реформировать всю эту до чего отчаянно несветлую жизнь.
Медленное, взвешенное и последовательное изменение приземленных реалий начала прошлого века действительно могло бы быть явно усвоено народом — если бы оно на деле преподносилось народу не в форме страстных манифестов и молний огненных резолюций.
И, пожалуй, главное — подобные идеи должны были бы впитываться не напрямую через книги, столь откровенно обнажающие суровую правду во всей ее крайне суровой наготе, а косвенно: через живые, искренние, человеческие взаимоотношения между мыслящей частью общества и теми, кто только еще лишь разве что начинал приобщаться к чтению и размышлению.
И действовать тут нужно бы никак не через броский лозунг — а именно так через личный пример.
Не через жуткое обрушение всего того старого мира — а через самое постепенное изменение человека где-то внутри него.
95
И главная, по-настоящему глубокая трещина на светлом челе современной цивилизации заключена, пожалуй, как раз именно в том, что социальное зло до чего только нередко выступает в обличье благости и величия.
Оно вполне умеет казаться возвышенным, исторически неизбежным и даже нравственно оправданным.
Особенно легко оно овладевает умами тех, кто решительно и навсегда отвернулся от всякой веры в Создателя.
Разумеется, нельзя исключать, что когда-нибудь атеизм обретет свою окончательно верно выстроенную и строго научную форму, и тогда, быть может, все мы, верящие в Бога, окажемся никак так совсем неправы.
История человеческой мысли нисколько не знает каких-либо окончательных приговоров.
Однако в конце XIX — начале XX века произошло не научное осмысление безбожия, а скорее эмоциональный разрыв с традицией.
Молодые люди, с воинственным пылом сбросив с себя цепи опостылевшей веры, уверовали в нечто иное — в саму так сказать возможность самого мгновенного всего этого переустройства мира.
Им казалось, что окружающая действительность устроена шатко, небрежно, неправильно.
Что буквально все в ней можно будет весьма же успешно перекроить, стоит лишь проявить к тому вполне должную решимость.
И в их сладких мечтах им действительно виделось, что уж будет достаточно одного исторического рывка — и мир станет не только справедливее, но и разумнее.
Но вся тут беда заключалась именно в том, что они сколь наглядно же перепутали более чем невероятную сложность всего того ныне существующего бытия с самой явной так небрежностью всего его нынешнего политического обустройства.
И вот вместо исключительно так медленного и постепенного исправления всех его самых бесчисленных недостатков они вот явно попытались произвести самое тотальное пересоздание всего того нынешнего бытия.
А этот мир никак нельзя будет перекроить, считай так вовсе вот в одночасье.
Он либо медленно и поэтапно меняется вместе с человеком, либо довольно-таки быстро сломается — вместе с ним.
96
И Федора Достоевского, между тем, на протяжении всей его по-настоящему трудной и внутренне надломленной жизни неизменно так и бросало из крайности в крайность.
Резкие переходы от одного мировоззрения к другому редко бывают признаком внутренней цельности — скорее они свидетельствуют о безумно напряженной, болезненной борьбе внутри самого человека.
Подобный маятник был характерен для многих русских писателей XIX столетия.
Но именно у Достоевского он качался с самой наибольшей амплитудой.
Сказались и каторга, и ссылка, и постоянная материальная нужда, и мучительная зависимость от рулетки — та самая страсть к «зеленому сукну», которая не раз ставила его на грань гибели.
Все его творчество пронизано темой душевных мытарств, нравственного надлома, искушения и покаяния.
И потому оно вряд ли могло служить успокаивающей микстурой для общества, которое и без того было отравлено внутренними противоречиями еще до чего задолго до большевистской катастрофы.
Разумеется, намерения Достоевского были сколь уж более чем безупречно высоки.
Он был весь в поисках истины, предостерегал, тревожился, обличал.
Но одних только благих намерений будет еще явно так никак недостаточно для того, чтобы предопределить светлое будущее своей страны.
Историю в решающие моменты спасает не восторженная идея, а вовремя проявленный здравый рассудок.
И именно его чаще всего и не хватает в эпохи бурных преобразований —
когда решительные, но непродуманные планы начинают претендовать на роль самых величайших вершин здравого смысла.
Многие иллюзии того времени рождались из чудовищно блеклых абстракций, начисто
затерянных во всяких философских построениях, а потому и оторванных от живой, упрямой, совершенно так непримиримой к фантазиям реальности.
Невозможно, оседлав политически возбужденную массу, в одночасье достигнуть седьмых небес «райского бытия», а в особенности если разом предполагается, что это бытие должно быть полностью и навсегда всецело отлично от самой природы человеческой жизни — со всей ее сложностью, слабостью и неизбежной обыденностью.
97
И вот что вполне так особенно показательно: следуя, казалось бы, строго логическому замыслу, из самых светлых и возвышенных, но внутренне непродуманных намерений нередко рождается результат прямо противоположный изначальной цели.
Именно так, по убеждению автора, произошло и с фильмом «Семнадцать мгновений весны».
Картина создавалась для прославления советской разведки военной поры, для утверждения героического образа служения государству.
Однако при всей своей идеологической заданности она совсем так неожиданно романтизировала саму атмосферу Третьего рейха — его эстетику, холодную дисциплину, серо-коричневую символику.
Если говорить откровенно, без этой многосерийной эпопеи неонацистские движения современной России, вероятно, недосчитались бы довольно заметной части своих поклонников — очарованных не смыслом показанного, а его внешним стилем.
Речь, разумеется, не о сравнении творчества Достоевского с телевизионной некоей довольно банальной советской лентой.
И совсем тут все дело никак не в актерской игре, которая во многом была уж действительно сильной.
Да и не настолько вся вот беда была сконцентрирована в том еще самом до чего только строго выдержанном идеологическом сценарии.
Главное — в ином: форма способна породить последствия, не предусмотренные автором.
Хотели воспитать верность системе — а породили эстетическое обаяние врага.
Хотели укрепить идеологическую стойкость — а невольно создали романтический миф.
И так оно довольно уж нередко бывает, когда на почву общественной наивности сеются семена самого ведь резкого неприятия всей окружающей действительности.
Тот есть нечто подобное может случиться, когда уж сама реальность ныне объявляется окончательно так ведь совсем вовсе негодной, а взамен всему нынешнему до чего наспех предлагается та чисто абстрактная, идеализированная конструкция.
Да, социальная среда может быть и впрямь довольно суровой и совсем отчаянно несправедливой.
Но никакими риторическими формулами ее будет никак невозможно наспех переделать буквально так в одночасье.
Общественная жизнь куда устойчивее, чем кажется ее критикам.
А следовательно любые насильственные, политически навязываемые обществу перевороты неизбежно окажутся сопряжены с огромным риском.
История XX века убедительно показала: мораль нельзя ввести обществу в виде
