времена воспринимался толпой как внезапно дарованная благодать — как будто каждому же лично врученная в руки свобода от всякого закона и всякой морали.
И именно потому народ с такой легкостью и переходил затем к сущему разрушению, а еще и к самому неустанному, безудержному, почти ведь исступленному.
Особенно же легко толпу было направить против тех, в ком ощущалась хоть какая-то малейшая чужеродность.
И именно на них прежде так всего разом уж и обрушивалась ярость освобожденной от всяких ограничений стихии.
107
Евреи до чего только нередко и почти без всякого разбирательства сходу так объявлялись во всем виновными — «христопродавцами», то есть людьми, на которых заранее возлагалась некая коллективная вина, зачастую никак не связанная с их реальными поступками.
Такое отношение рождалось не только из религиозных предрассудков, но и из вполне земных социальных напряжений, вполне требовавших некоего довольно удобного объекта для выражения всего того отчаянно глубокого общественного раздражения.
И главное, как раз уж эдаким совсем ведь никак недружелюбным настроем царская власть вовсе нередко же пользовалась, а главное весьма расчетливо и прежде-то всего, считай как есть только лишь ради защиты своих собственных политических и имущественных интересов.
Тем самым она явно достигала сразу уж нескольких важных целей: отвлекала народное недовольство от самой себя, направляла его в весьма вот совсем будто бы до чего еще безопасное для царского режима русло и одновременно при этом весьма значительно усиливала давление на уже и без того уязвимую группу населения.
Механизм был прост и именно потому вполне эффективен — и власть применяла его со всей до чего так холодной и хлесткой практичностью.
А впрочем, подобного рода практика вовсе так никак не была исключительно так российским изобретением.
Она ведь пришла на древнюю Русь из Европы, где на протяжении всего позднего Средневековья да и последующих затем эпох анти-еврейские преследования были явлением до чего широко откровенно же распространенным.
Да, формы этих преследований порою весьма так значительно различались.
Во многих странах куда почаще прибегали к изгнанию, чем к массовому физическому уничтожению.
Но объяснялось это не столько особой гуманностью общества, сколько сдерживающим влиянием церковной позиции и институциональных ограничений, которые далеко не всегда позволяли насилию принять самые уж вовсе крайние формы.
108
В России практика изгнания евреев из мест их проживания применялась значительно реже, чем во многих странах Европы.
Не устраивались здесь и официальные массовые сожжения Талмуда, равно как и публичные казни евреев-еретиков, насильственно обращенных в христианство, — явления, достаточно характерные для западноевропейской религиозной истории.
Однако это еще вовсе не означало отсутствия всякой вот чрезвычайной жестокости.
Иных форм насилия в России явно хватало попросту вот с избытком.
И главное сами причины кровавых погромов при всем том нередко представлялись миру как стихийный гнев простого народа — якобы самое так естественное проявление глубокой и искренней ненависти всех славян к еврейству.
Но на деле за многими подобными вспышками явно стоял более чем весьма прагматичный расчет.
То есть та самая наиболее главная цель почти ведь гласного «науськивания» черносотенных организаций на почти же беззащитное еврейское население заключалась именно в том, чтобы вполне еще дозволить народному раздражению более чем сходу так выплеснуться во вполне при этом сколь до конца управляемом направлении.
Это было своего рода заранее разрешенное, считай так безупречно верное разрядное насилие — способ выпустить пар из перегретого котла общественного недовольства.
Для весьма значительной части правящей элиты такие погромы и впрямь вот казались до чего своеобразной «профилактической мерой» — грубой, но якобы действенной прививкой против всех тех только еще возможных революционных потрясений.
Предполагалось, что локальные вспышки жестокости отвлекут массы от более опасных форм политического протеста.
Однако результат оказался прямо так скажем полностью противоположным всему тому кем-то вот ожидаемому.
Подобные бесчинства лишь разве что только усилили радикализацию значительной части еврейской молодежи.
Одни выбирали эмиграцию, другие — уход в революционные движения, прежде всего в марксистские организации, где находили и защиту, и идеологическое оправдание борьбы со всем тем ныне существующим порядком.
Тем самым, пусть и косвенно, создавались дополнительные предпосылки для возникновения того самого тоталитарного государства, в котором прежние социальные различия были уничтожены не свободой, а всеобщим рабским подчинением.
Исчезли привилегированные сословия — но вместе с ними исчезли и всякие былые гражданские права.
Все оказались равны — прежде всего в бесправии перед новой исключительно бесчеловечной властью.
И все же искать во всех тех или иных исторических катастрофах исключительно «еврейский заговор» — глубокая ошибка.
Разрушение старой Российской империи имело куда только более сложные и весьма закономерные причины.
Среди них — прежде всего удивительная живучесть феодальных структур и привычек старого мира внутри общества, которое внешне стремительно модернизировалось и с самой так восторженной верой всецело устремилось к самому так весьма лучезарному светлому будущему.
Обществу тогда и впрямь сколь беспрестанно внушали, что впереди — эпоха без господ и без всяких рабов.
Но истинная реальность при этом совершенно по-прежнему явно так оставалась буквально же насквозь пронизанной иерархией, зависимостью и социальным неравенством, лишь прикрытыми новыми словами и новыми надеждами.
109
Однако именно последующий век с поразительной силой сконцентрировал в самом уж себе почти все глубинные противоречия и пороки тех еще доселе уж бывших прежних эпох.
Он словно вобрал их в себя — сжал, усилил и вывел наружу в куда только более разрушительном виде.
И именно потому более чем, возможно, что совсем так напрасно Виктор Гюго столь уж страстно обличал мрачную, косную и бесконечно несовершенную действительность своего времени.
Будущее, которому он столь страстно пророчил торжество разума и гуманности, оказалось отнюдь не мягче — а во многом значительно суровее.
То, что показалось ему пределом исторической тяжести, впоследствии обернулось лишь одним только прологом к новым, куда только поболее масштабным потрясениям.
Виктор Гюго, «Отверженные»:
«Да, просвещение! Свет! Свет! Все исходит из света и к нему возвращается.
Граждане! Девятнадцатый век велик, но двадцатый будет счастливым веком.
Не будет ничего общего с прошлым. Не придется опасаться, как теперь, завоеваний, захватов, вторжений, соперничества вооруженных наций…
Не будет больше голода, угнетения, проституции от нужды, нищеты от безработицы… ни войн…
Настанет всеобщее счастье».
Так говорил человек XIX века, до чего еще искренне уверенный, что человечество уже вступило в эпоху самого так окончательного нравственного взросления.
Но история распорядилась совершенно так явно иначе.
XX столетие никак не стало венцом просвещения — оно стало ареной вовсе и невиданных прежде катастроф, мировых войн, массовых репрессий и идеологий, возведших насилие в ранг самой так острой государственной необходимости.
И потому слова Гюго сегодня звучат не столько как пророчество, сколько как трагическое свидетельство той вечной человеческой надежды, которая неизменно опережает реальность — и почти всегда до чего еще жестоко ею явно опровергается.
110
Просвещение, когда оно становится бездушным и серым — или, что еще куда вот явно опаснее, чрезмерно отрывается от реальной жизни и уходит в самую беспредельную мечтательность, — нередко подменяет живые человеческие чувства абстрактной, всеобъемлющей идеей.
Такая идея, претендуя на универсальность, постепенно вытесняет все частное, конкретное, непосредственное — все то, что кажется мелким и незначительным, но из чего уж собственно и состоит всякая подлинная ткань человеческого существования.
В подобной системе координат живой человек легко превращается в средство — всего лишь инструмент продвижения общества к той самой кем-либо заранее заданной цели.
Массовое самовозвышение социальных групп — особенно тех, кому внушено ощущение исторической миссии, — неизбежно рождает нравственную глухоту.
Общее благо становится знаменем демагогии и объектом поклонения, а повседневная жизнь — не более чем фоном, не заслуживающим никакого вот должного внимания.
Многолетняя лживая пропаганда, непрерывно формирующая утилитарное сознание, приводит к тому, что материальные потребности начинают восприниматься как единственная вполне так до конца реальная потребность.
Культура, нравственность, духовная преемственность объявляются второстепенными или вовсе так совсем отныне излишними.
А это прямой путь к разрушению того, что можно назвать праведной общественной жизнью, то есть должному существованию вполне так основанному именно вот на внутреннем чувстве меры, ответственности и взаимного уважения.
Однако тревожнее всего другое.
Человек, внешне ставший цивилизованным, внутренне остается существом никак так вовсе незавершенным.
До подлинной зрелости человечеству, возможно, еще предстоят до чего только долгие и тяжелые столетия самого так постепенного и поэтапного взросления.
И на лестнице восхождения слишком уж много крутых ступеней, на которых современный человек неизменно так сильно спотыкается.
Причем угроза всеобщей погибели может явиться вовсе так никак не обязательно в форме открытой войны.
Она способна возникнуть и из-за других достижений величавого и крайне кичливого разума, а именно из преждевременных, недостаточно так до конца осмысленных открытий.
Ну а в особенности как раз и из их до чего еще совсем безоглядного применения.
Человечество ныне научилось высвобождать энергию атома.
Научилось перестраивать молекулы, словно тасуя при этом колоду карт.
Все глубже вмешивается в самые так фундаментальные механизмы природы — не всегда при этом понимая последствия собственных действий.
Мировая политика все чаще напоминает беспощадный передел пространства и ресурсов между соперничающими центрами силы.
Их прежде всего интересует устойчивость собственного положения — контроль, безопасность, сохранение власти.
Судьба человека как такового оказывается для них совершенно вторичной.
История при этом неизменно же весьма иронична.
Те, кто доверху переполнен амбициями до чего еще безмерно расширить всякие границы своей власти, в конечном счете получают лишь тот клочок земли, который способен вместить их бренное тело — и никак так того не более.
Да вот, однако, каждая новая клика только ведь и мечтает закрепиться на чужой земле и оставить ее своим потомкам.
Те же, кто живет на ней сейчас, объявляются раз и навсегда лишними, а потому и потому подлежащими самому полному уничтожению.
И так уж человечество
