происходит на всей ее территории: от столичных кабинетов до самого отдаленного таежного поселка.
И главное вот подобный механизм контроля впоследствии и был введен большевиками — причем в исключительно жесткой, тоталитарной форме.
Однако применялся он вовсе никак не для защиты общественного благосостояния и не ради того, чтобы предотвратить расхищение народного имущества.
Его назначение оказалось вовсе так иным — сугубо политическим.
Тот контроль был направлен прежде всего на подавление любой самостоятельности и на удержание общества в состоянии постоянного, считай уж вечного страха.
При этом вовсе никак нельзя не признать: в деле охраны государственного добра от собственного, зачастую более чем неизменно полуголодного населения, власть проявляла поистине самое так фанатичное рвение.
Но существовала и другая сторона всей этой системы.
Стоило лишь государственному имуществу попасть на склад — как оно вполне так уж при этом могло вот совершенно безнаказанно оттуда исчезать по всяким «хозяйственным» каналам, зачастую не вызывая при этом почти никаких последствий для тех, кто обладал к ним самым прямым же доступом.
Ну а следовательно вот явно так при этом возникала до чего еще жестокая моральная асимметрия.
Кража, продиктованная голодом, — естественная и трагическая реакция человека на самое крайнее лишение — не предполагала в СССР ни малейшего же снисхождения.
Она каралась с самой максимальной жесткостью.
Зато системное расхищение в верхах зачастую оставалось вне всякого должного наказания.
Так и возник парадокс: простых граждан в тюрьмы и лагеря отправляли на фоне всеобщей же крайней нищеты и диких лишений, тогда как представители новой номенклатуры жили в условиях привилегий, оправдывая свое положение риторикой о самой скорой мировой революции и всеобщем будущем благоденствии.
Идеология при этом явно сохраняла всю свою чисто внешнюю сияющую оболочку.
И главное во всех ее еще первоначальных лозунгах действительно звучали мотивы справедливости, равенства и освобождения.
Однако довольно-таки быстро за этакой слащавой риторикой явно так начали проступать совсем иные черты — грубое хамство власти, фанатичная нетерпимость и дикость нового политического мышления.
И вот одним из наиболее тяжелых последствий этакого идеологического давления как раз и стало самое постепенное огрубление общественного сознания.
Когда громкие лозунги о всеобщем счастье превращаются в пустой ритуал, они перестают возвышать людей — и, напротив, начинают оправдывать наиболее примитивные формы поведения, закрепляя в массовом сознании атмосферу страха, подозрительности и морального одичания.
104
Общечеловеческий разум хоть сколько-то верно укрепляется вовсе не всеобщим энтузиазмом и никак не коллективным перевозбуждением серых народных масс.
Он развивается — последовательно и устойчиво — через рост буквально каждой же отдельной личности, с явным учетом всех ее вполне так конкретных особенностей и способностей.
Любой насильственно навязанный «всеобщий путь развития» неизбежно уничтожает частное, индивидуальное, зрелое.
А вместе с тем стирается и то главное, что действительно вот должно было бы развиваться в человеке — его личная ответственность и нравственная самостоятельность.
Социальная справедливость, сведенная к механическому равенству, — фикция.
Это утешительная формула для сколь еще перезревших благодушных умов, но никак не прочная основа государственного обустройства.
Лишь экономически устойчивое государство способно вполне достойно обеспечить своих немощных граждан всем им необходимым.
Революция же, «грызущая камень прошлого быта», оказалась способна главным образом отнимать — но не создавать.
Отнять она могла многое, но дать что-либо по-настоящему созидательное было уже вне всякой ее компетенции.
И ведь ту революцию столь вот старательно подготавливали люди лучших намерений, но зато совсем так вовсе без царя в голове.
Они вполне всерьез старались адаптировать свои светлые мысли ко всем мрачным и серым столь плотно окружающим их реалиям.
И от всего того сияния их глаз и возникла у народа мечта и раз вот его разбудили от векового сна он и начал вовсю куролесить.
И ведь главное слишком в разные стороны тянули свою страну люди с принципиально различными убеждениями.
И вот именно из-за этаких до чего бессистемных, чисто так сверху навязанных преобразований на Руси уж не раз вот взрывался и без того давно перегретый общественный котел.
История показывала это до чего многократно.
Настоящее созидание будет возможно только лишь там, где уважаются закон и порядок — не как абстрактные лозунги, а как реальные нормы всякой повседневной жизни.
Внешняя неприглядность власти, ее грубость или несовершенство, сами по себе не отменяют ее легитимности и права на существование.
Куда опаснее оказывается насильственная попытка разом разорвать связь времен, прикрываясь всякими полубредовыми передовыми теориями.
Принудительная сплоченность людей, сколь неизменно всегда различающихся по убеждениям и природе, ведет не к свету, а к возвращению в мрачную средневековую тьму.
Там, где единомыслие достигается одним только страхом, явно так исчезает живая ткань общества.
Со временем масса людей, втянутая в до чего беспрестанные политические дрязги, либо фанатично «блюдет интересы всего народа», либо становится объектом обвинений в самом так подлом двурушничестве.
Но в обоих случаях постепенно же исчезает главное — всякая внутренняя убежденность.
Ну а когда общество перестает во что-либо верить, начинается медленное разложение.
Творческая энергия со временем выгорая внутри душ полностью так угасает.
Любая личная инициатива становится подозрительной.
Безразличие превращается в самую так более чем обыденную общую норму.
А между тем большинству людей явно необходим тот самый положительный стимул — ясная и понятная цель, ради которой стоит вполне так прикладывать все те самые должные усилия.
Без всего этого они сколь еще неизбежно начинают думать не о том самом более-менее добросовестном исполнении обязанностей, а о чем-либо ином — чаще всего разве что о только вот чисто личном своем выживании.
А между тем работа большого государственного аппарата может быть действительно разумной и полезной лишь тогда, когда она внутренне вполне согласована.
Ну а для этого центральная власть обязательно так должна была обладать самой достоверной информацией о происходящем на местах — не чисто формальными отписками, а вполне реальной картиной текущих событий.
И именно этот аспект государственного обустройства весьма отчетливо сформулировал Петр Аркадьевич Столыпин в своей речи в Государственной думе 16 ноября 1907 года:
«Правительство, сильное правительство, должно на местах иметь исполнителей испытанных, которые являются его руками, его ушами, его глазами.
И никогда ни одно правительство не совершит ни одной работы, не только репрессивной, но и созидательной, если не будет иметь в своих руках совершенный аппарат исполнительной власти».
Эта мысль проста и трезва: без действенного, ответственного и профессионального аппарата управления невозможно ни порядок сохранить, ни созидание осуществить.
105
Именно подобный подход к государственному делу Николай Гоголь весьма настойчиво и предлагал.
Если бы его «Ревизор» был воспринят не как сценическая насмешка, а как серьезное руководство к вполне реальному очищению административной жизни, данное произведение могло бы с честью выполнить свою наиболее главную миссию.
Оно звонким голосом сатиры предупреждало: никакие бесчинства не прекратятся до тех самых пор, пока не будет установлен строгий и повсеместный контроль над всем тем, что происходит во всех тех дальних и забытых провидением уголках огромной империи.
То есть Гоголевский «Ревизор» до чего беспощадно обнажал гниющие язвы старой государственной системы.
Он показывал сам механизм порока — не для смеха, а для его последующего исправления.
Но голос Гоголя оказался гласом вопиющего в пустыне.
И это при том, что в своей чисто житейской правоте он был поразительно точен.
Он видел социальную болезнь не в отдельных злоупотреблениях, а в самой структуре чиновничьего быта — в привычке подменять закон удобством, долг — услугой, честь — выгодой.
Реформы же, даже когда они уж через силу и происходили, свершались громогласно — для отчета, для украшения внешнего фасада.
Подлинные механизмы продолжали действовать негласно, кулуарно, по точно тем до чего еще стародавним правилам обхода и приспособления.
И вот они весьма характерные слова Гоголя из его «Мертвых душ»:
«Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей… Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься… черт бы побрал бескорыстие и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря мошенники».
В этих строках — вся ирония столь тоже ведь весьма уж безысходного тогдашнего времени.
Из-за тех чисто внешних нововведений форма изменилась — сущность осталась.
Взятка не исчезла — она лишь стала хитрее и будто бы «благороднее».
Точно тот же прежний порок просто куда благочиннее переоделся.
Ну а для подлинного преображения общества еще уж вполне вот необходимо было никак так не замести весь тот прежний мусор под пыльный ковер показного благочиния, а весьма последовательно перестроить саму систему управления — сделать ее прозрачной, подконтрольной и считай так по-настоящему за сколь еще многое ответственной.
Но колоссальные силы и ресурсы государства направлялись тогда на совсем иные цели — прежде всего политические и идеологические.
Созидательное же оздоровление административного механизма оказалось чем-то мало кому нужным и вторичным.
И именно потому гоголевская сатира так и осталась литературой —
вместо того чтобы стать самой той еще повседневной практикой государственной жизни.
106
А между тем та самая имперская тайная полиция, некогда вполне обладавшая сколь еще немалой властью и влиянием, могла бы явно добиться совершенно так иного исторического результата.
И для всего того только и стоило ей разом направить хотя бы треть своего неистового рвения на самое последовательное выявление злоупотреблений местной администрации.
И уж тогда вот в стране вполне еще возможно было бы установить довольно-то устойчивый, повседневный порядок.
Ибо без до чего ясного и зримого примера сверху российская чернь вряд ли могла бы обресть столь укоренившиеся привычки к воровству, пьянству и откровенно демонстративному нравственному разложению.
Главной причиной этих явлений тут был явно не некий «природный порок» народа, а самый так беззастенчиво дурной пример алчной и безответственной местной власти.
Разложение всегда начинается сверху — и лишь затем становится нормой внизу.
К тому же всякий призыв к бунту во все
