осмыслить.
Если же она преподносится как абсолютная аксиома, без живого контекста, она превращается не в руководство к пониманию, а в бесполезный балласт — тяжесть, которая оседает в сознании, не принеся с собой ни ясности мысли, ни осознания вполне необходимых для осуществления действий.
И именно таким — во многом до чего еще трагическим — образом нередко же и складывалось восприятие даже и самых великих истин, высказанных БЕССМЕРТНО ВЕЛИКИМ ПИСАТЕЛЕМ Львом Толстым.
102
Однако при всем том Лев Толстой так и не предложил ни единого по-настоящему продуманного, и вполне конкретно же более-менее вполне практически осуществимого решения вопроса угнетения трудового крестьянства.
Он не выработал никакой четкой и ясной программы действий, не сформулировал всем вот понятного механизма преобразований.
Вместо этого он чаще всего ограничивался нравственными декларациями — морщил лоб, кривил губы, погружался в размышления о том, как бы это только вообще еще приспособить принципы совершенно абстрактного духовного существования к реальной жизни.
Но сами эти принципы явно существовали главным образом в пределах его собственного сознания — сознания человека, воспитанного в атмосфере барского уклада, пусть и искренне стремившегося преодолеть все то великое скопище весьма стародавних предрассудков - наследие всех его предков.
Да вот беда Лев Толстой всею душой желал распространить некие чисто абстрактные нравственные идеалы на всю ту до чего необъятную русскую землю.
Причем сами истоки его благомыслия, безусловно, во многом восходили к Евангелию.
Однако он их чрезвычайно так своеобразно переосмыслил, пропустив сквозь собственный жизненный опыт — сквозь всю ту исключительно так сложную смесь барства и холопства, которая веками формировала духовный климат огромной империи, одновременно тяготеющей и к Европе, и к Азии.
И именно здесь, пожалуй, и заключалась главная слабость его общественной позиции.
Льву Толстому вполне следовало бы взглянуть на всю окружающую его действительность куда поболее трезво — не смешивая простые социальные проблемы с высшими нравственными идеалами, а также никак не подменяя реальные задачи всеми теми уж до чего и впрямь вовсе так отвлеченными моральными формулами.
Потому как те самые чисто абстрактные постулаты — какими бы благородными они бы вот ни были никак уж нельзя превращать в самые универсальные и безошибочные истины, вполне применимые ко всей человеческой жизни без самого последовательного учета всех ее самых конкретных обстоятельств.
И вот когда нечто подобное действительно уж вполне еще происходит, они явно перестают быть живыми нравственными ориентирами — и превращаются в догмы, никак неспособные дать обществу ни ясного направления, ни практического выхода из общего кризиса.
103
В тех еще более чем чрезвычайно тяжелых условиях беспросветно коррумпированной российской жизни действительно был необходим — и давно тот самый до чего всеобъемлющий, беспристрастный контроль над тем, что происходит на всей ее территории: от столичных кабинетов до самого отдаленного таежного поселка.
И главное подобный механизм контроля впоследствии и был введен большевиками — причем в исключительно жесткой, тоталитарной форме.
Однако применялся он вовсе никак не для защиты общественного благосостояния и не ради того, чтобы предотвратить расхищение народного имущества.
Его назначение оказалось явно иным — сугубо политическим.
Тот контроль был направлен прежде всего на подавление любой самостоятельности и на удержание общества в состоянии постоянного, считай уж вечного страха.
При этом никак нельзя не признать: в деле охраны государственного добра от собственного, зачастую более чем неизменно полуголодного населения, та власть действительно проявляла поистине самое так фанатичное рвение.
Но существовала и другая сторона всей этой системы.
Стоило лишь государственному имуществу попасть на склад — как оно вполне уж при этом могло вот совершенно так безнаказанно оттуда исчезать по всяким «хозяйственным» каналам, зачастую не вызывая при этом почти никаких последствий для тех, кто обладал к ним самым прямым же доступом.
Ну а следовательно явно вот при этом возникала до чего еще жестокая моральная асимметрия.
Кража, продиктованная голодом, — естественная и трагическая реакция человека на самое крайнее лишение — не предполагала в СССР ни малейшего же снисхождения.
Она каралась с самой максимальной жесткостью.
Зато системное расхищение в верхах зачастую оставалось вне всякого должного наказания.
Так и возник парадокс: простых граждан в тюрьмы и лагеря отправляли на фоне всеобщей же крайней нищеты и диких лишений, тогда как представители новой номенклатуры жили в условиях привилегий, оправдывая свое положение риторикой о самой скорой мировой революции и всеобщем будущем благоденствии.
Идеология при этом явно сохраняла всю свою чисто внешнюю сияющую оболочку.
И главное во всех ее еще первоначальных лозунгах действительно звучали мотивы справедливости, равенства и освобождения.
Однако довольно-таки быстро за этакой слащавой риторикой явно начали проступать совсем иные черты — грубое хамство власти, фанатичная нетерпимость и дикость нового политического мышления.
И вот одним из наиболее тяжелых последствий этакого идеологического давления как раз и стало самое постепенное огрубление общественного сознания.
Когда громкие лозунги о всеобщем счастье превращаются в пустой ритуал, они перестают возвышать людей — и, напротив, начинают оправдывать наиболее примитивные формы поведения, закрепляя в массовом сознании атмосферу страха, подозрительности и морального одичания.
104
Общечеловеческий разум хоть сколько-то верно укрепляется вовсе не всеобщим энтузиазмом и никак не коллективным перевозбуждением серых народных масс.
Он развивается — последовательно и устойчиво — через рост буквально каждой же отдельной личности, с явным учетом всех ее вполне конкретных особенностей и способностей.
Любой насильственно навязанный «всеобщий путь развития» неизбежно уничтожает частное, индивидуальное, зрелое.
А вместе с тем стирается и то главное, что действительно вот должно было бы развиваться в человеке — его личная ответственность и нравственная самостоятельность.
Социальная справедливость, сведенная к механическому равенству, — фикция.
Это утешительная формула для сколь еще перезревших благодушных умов, но никак не прочная основа государственного обустройства.
Лишь экономически устойчивое государство способно вполне достойно обеспечить своих немощных граждан всем им необходимым.
Революция же, «грызущая камень прошлого быта», оказалась способна главным образом отнимать — но не создавать.
Отнять она могла многое, но дать что-либо по-настоящему созидательное было уже вне всякой ее компетенции.
И ведь ту революцию столь еще старательно подготавливали люди лучших намерений, но зато совсем так вовсе без царя в голове.
Они вполне всерьез старались адаптировать свои светлые мысли ко всем мрачным и серым столь плотно окружающим их реалиям.
И от всего того сияния их глаз и возникла у народа мечта и раз вот его разбудили от векового сна он и начал вовсю куролесить.
И ведь главное слишком в разные стороны тянули свою страну люди с принципиально различными убеждениями.
И вот именно из-за этаких вовсе так бессистемных, чисто как есть сверху навязанных преобразований на Руси не раз уж взрывался и без того давно перегретый общественный котел.
История показывала это до чего многократно.
Настоящее созидание будет возможно только лишь там, где уважаются закон и порядок — не как абстрактные лозунги, а как реальные нормы всякой повседневной жизни.
Внешняя неприглядность власти, ее грубость или несовершенство, сами по себе не отменяют ее легитимности и права на существование.
Куда опаснее оказывается насильственная попытка разом разорвать связь времен, прикрываясь всякими полубредовыми передовыми теориями.
Принудительная сплоченность людей, сколь неизменно всегда различающихся по убеждениям и природе, ведет не к свету, а к возвращению в мрачную средневековую тьму.
Там, где единомыслие достигается одним только страхом, явно исчезает живая ткань общества.
Со временем масса людей, втянутая в до чего беспрестанные политические дрязги, либо фанатично «блюдет интересы всего народа», либо становится объектом обвинений в самом так подлом двурушничестве.
Но в обоих случаях постепенно же исчезает главное — всякая внутренняя убежденность.
Ну а когда общество перестает во что-либо верить, начинается медленное разложение.
Творческая энергия со временем выгорая внутри душ полностью угасает.
Любая личная инициатива становится крайне тогда подозрительной.
Безразличие превращается в самую так более чем обыденную общую норму.
А между тем большинству людей явно необходим тот самый положительный стимул — ясная и понятная цель, ради которой стоит вполне еще прикладывать все те самые должные усилия.
Без всего этого они сколь еще неизбежно начинают думать не о том самом более-менее добросовестном исполнении обязанностей, а о чем-либо ином — чаще всего разве что о только вот чисто личном своем выживании.
А между тем работа большого государственного аппарата может быть действительно разумной и полезной лишь тогда, когда она внутренне вполне согласована.
Ну а для этого центральная власть обязательно должна была обладать самой достоверной информацией о происходящем на местах — не чисто формальными отписками, а вполне реальной картиной текущих событий.
И именно этот аспект государственного обустройства весьма отчетливо сформулировал Петр Аркадьевич Столыпин в своей речи в Государственной думе 16 ноября 1907 года:
«Правительство, сильное правительство, должно на местах иметь исполнителей испытанных, которые являются его руками, его ушами, его глазами.
И никогда ни одно правительство не совершит ни одной работы, не только репрессивной, но и созидательной, если не будет иметь в своих руках совершенный аппарат исполнительной власти».
Эта мысль проста и трезва: без действенного, ответственного и профессионального аппарата управления невозможно ни порядок сохранить, ни созидание осуществить.
105
Именно подобный подход к государственному делу Николай Гоголь весьма настойчиво и предлагал.
Если бы его «Ревизор» был воспринят не как сценическая насмешка, а как серьезное руководство к вполне реальному очищению административной жизни, данное произведение могло бы с честью выполнить свою наиболее главную миссию.
Оно звонким голосом сатиры предупреждало: никакие бесчинства не прекратятся до тех самых пор, пока не будет установлен строгий и повсеместный контроль над всем тем, что происходит во всех тех дальних и забытых провидением уголках огромной империи.
То есть Гоголевский «Ревизор» до чего беспощадно обнажал гниющие язвы старой государственной системы.
Он показывал сам механизм порока — не для смеха, а для его последующего исправления.
Но голос Гоголя оказался гласом
