разом и возвращается в каменный век да только ведь в его чисто модернизированной форме.
И это как раз-таки потому современные государства явно ведь переживают до чего глубокий кризис — не только политический, но и исторический, цивилизационный.
На них сколь еще жестко давит груз всего того ужасного прошлого, неразрешенных противоречий, незавершенных преобразований.
И вполне оно возможно, что весь привычный ход истории явно так способен оборваться внезапно — если разум, нравственность и чувство меры нисколько так не возобладают над стремлением ко всяким чисто насильственным решениям.
Ну а могло ли все еще сложиться явно иначе?
Вероятно, всего явно так нет.
Но это никак при этом не отменяет главного: исход по-прежнему зависит от выбора — медленного, трудного, но вполне при этом полностью естественного пути всякого внутреннего общечеловеческого развития.
111
Да оно, в принципе, само собой разом и понятно.
Ведь все это проистекает собственно так как раз из того, что ныне
изменилась не столько сама жизнь, сколько средства ее на редкость весьма ведь посильного осмысления.
Новейшее техническое переоснащение разве что только ведь и дозволило человечеству куда и впрямь поглубже и настойчивее проникать в структуру собственного сознания — наблюдать, фиксировать, анализировать то, что прежде оставалось полностью же размытым и крайне неуловимым.
Но тяжелее так всего — это обернулось именно для России.
Именно здесь на протяжении веков существовала почти уж непримиримая несовместимость между интеллигенцией, витающей в облаках отвлеченных идей, и тем самым обывателем, который изо дня в день только лишь и выживал в суровых объятиях до чего еще суровой и вполне прозаической реальности.
Во Франции, например, ничего подобного не было в столь вот исключительно так резкой ее форме.
Там общество никогда не разрасталось вширь настолько уж совсем духовно разобщенным, чтобы те самые различные его слои практически напрочь утратили способность к какому-либо вообще вот взаимному пониманию.
Их жизненные пути могли расходиться, но никогда не становились настолько взаимоисключающими.
А в той до чего извечно заснеженной России именно эта пропасть и образовала ту безнадежно страшную щель, через которую затем и оказалось вполне возможным до чего запросто протолкнуть лезвие массового террора.
И это вовсе не голос некоего постороннего наблюдателя, до чего далекого от всех реальностей страны.
Вот чего обо всем этом пишет белый эмигрант Николай Головин в книге «Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.»:
«Прочитывая цитированную уже несколько раз сводку, нельзя не обратить внимания на искреннее отчаяние членов Государственной Думы, когда им пришлось воочию столкнуться с этим взаимным непониманием.
Полученные в деревне книги, — говорится в одном из отчетов, — были написаны языком… каким угодно, только не тем, на котором говорит народ.
И чем хотели добросовестнее здесь отнестись к своей задаче и выполнить ее при помощи серьезных первоклассных сил, тем получалось хуже: вместо хлеба давали камень.
Требовались переводчики с этого непонятного языка на язык народный.
Нет слов, — пишет делегат из Псковской губернии, — передать о том смущении, стыде и боли, которые охватывают человека, убежденного, что так скудно, так мало даваемое — по существу представляет камень вместо хлеба, ибо оно непонятно, чуждо, темно по самому изложению, по самому языку своему для деревни».
Правда то уж нечто само собой разумеющееся, что тот самый юридический, экономический или технический язык явно ведь отличается от всякой той или иной повседневной речи.
И то вовсе при всем том никак так совсем не является великой и страшной общечеловеческой бедой.
И так ведь оно происходит буквально во всем этом мире.
Но при этом нигде более различия в самых простых навыках человеческого общения явно вот вовсе никак еще не доходили до такой степени, чтобы между разного склада людьми и впрямь сходу совсем же разверзлась пропасть почти полного взаимного недопонимания.
Нет нечто подобное тому было трагедией именно России.
И данному суровому фарсу вместо нормального течения времени истории было суждено возникнуть как раз-таки только потому, что вместо медленного и осторожного сшивания разорванной ткани общества — его явно попытались до чего спешно же перекроить в полном соответствии с тем изумительно новым, нигде еще доселе никем не виданным фасоном.
112
И главное до чего многое из того, что действительно было сколь еще чисто исторически необходимо и впрямь со временем неизбежно же должно было на деле произойти.
Однако вот все это вполне могло совершиться и безо всякого исключительно излишне насильственного взнуздывания общества, а уж тем более без всего того на редкость агрессивного понукания со стороны чрезмерно разгоряченных умов.
Следовательно, никак не стоило столь беспечно же торопить те самые грядущие события, которые и без того были исторически вполне так заранее явно вот предопределены.
Тем более — когда подобная поспешность весьма откровенно противоречила самому так элементарному здравому смыслу.
Ведь всякая попытка насильственно смешать все и вся в некое искусственно однородное целое — это, по сути, не что иное, как гибель самого разума.
Общество никак не может обновляться мгновенно и целиком.
Процесс постепенного развития неизбежно обходит стороной ту его часть, которая буквально при любом раскладе всегда ведь остается глубоко инертной, косной, как и отчаянно же невежественной.
И потому людям мысли нередко приходится держаться от подобной публики на вполне известном весьма почтительном расстоянии.
А отсюда и та самая — во многом чисто вынужденная — элитарность интеллигенции.
Это явление вовсе так никак не национальное, а общецивилизационное.
Ему ведь вовсе неведомы политические границы.
Человеческое общество в основе своей всецело едино — несмотря на большое различие языков, культур и исторических судеб народов.
И потому все ведь тут едино нигде вот не следует совершенно так бессмысленно подталкивать его к некоему духовному развитию.
Ну а коли чего-то такое и делать то тут ведь будет явно уж необходима самая так великая масса терпения и надо бы тут сколь точно ведь обойтись совсем безо всякой спешки и отчаянно фанатического рвения, которое столь и впрямь часто граничит с коллективным безумием.
И вот будучи недюжей силой приподнято над всею серой действительностью общество начинает уж жить в тех столь откровенно навязанных ему миражах некоего всеобщего и неизбежного счастья до которого было велено шагать в ногу и без всяких лишних вопросов.
А между тем такая вера явно становится массивными кандалами.
И люди, скованные ею, идут вперед, задыхаясь от чувства внутренней несвободы.
Отсюда — безволие и вездесущий страх.
Ну а также безвозвратная утрата всякой личной инициативы.
Ну а еще и самое уж вовсе неизбежное постепенное обеднение всего человеческого характера.
Правда все вышесказанное еще никак не указывает на то, что общество совсем не следует вовсе так никак нисколько воспитывать.
Вот пусть именно этим и занимается массовое искусство ему в этом и карты в руки.
То есть да, время от времени необходимо пытаться хоть как-то вот приподнять сознание общества над всею той так и засасывающей трясиной повседневной инерции.
И это — суровый, но вполне естественный долг всякого подлинно мыслящего человека.
Так развивается цивилизация: шаг за шагом, усилием мысли, внутренним ростом.
Человечество оно ведь ныне уже явно переросло пеленки своего до чего только долгого в широком историческом плане детства.
Но нечто подобное вовсе так никак не значит, что ту самую серую массу и впрямь вот следует считай так насильно тянуть к свету.
Сколь еще многое она должна постичь именно так сама.
И до чего многое ей следует объяснять — на до конца понятном ей языке, в тех самых действительно доступных ей образах.
И прежде всего следует же понять всю абсолютную тщетность сладкой мечты об удивительно мгновенном и окончательном преображении всего этого мира.
Да только как это еще вот можно будет сделать, когда народ и интеллигенция явно же существуют в полностью разных плоскостях сознания.
И именно потому взаимопонимание между ними почти везде достигается с самым огромным трудом — если вообще еще хоть как-либо только действительно достигается.
113
Однако далеко в не везде в этом мире те, кому действительно доступна культура — причем совсем не в ее сколь еще примитивно-массовом, а в том самом доподлинно глубоком выражении, действительно склонны считать себя считай так изначально ею избранными и потому во всем до чего духовно же возвышенными.
Однако там, где подобное самоощущение все-таки явно возникает, интеллектуалы и впрямь начинают смотреть на окружающих откровенно так свысока — словно на существ низшего порядка.
И если в чьих-то глазах «серая масса» будто бы явно вот всецело заслуживает подобного презрения, то дело тут вовсе не только в самом мелкотравчатом мещанстве, приучающем обывателя умиляться пустякам и до чего незначительным же страстям.
То есть именно того от чего человека весьма взыскательного ума и вправду так может до чего только сильно же передернуть.
Да только уж нет.
Поскольку наиболее главным мерилом здесь становится самое самозабвенное чванство — чувство собственной исключительности, более чем явственно доведенное до почти религиозного экстаза.
Именно оно и превращает зачастую довольно условное культурное превосходство в самое так откровенное нравственное отчуждение.
А между тем всякому простому человеку всегда ведь будет явно необходим духовный поводырь.
Без него он постепенно глохнет и слепнет — внутренне, смыслово, и чисто так вовсе по-человечески.
Когда в серой мгле невзрачных будней вполне напрочь исчезают более-менее ясные духовные ориентиры, люди сколь неизбежно отдаляются друг от друга сердцем.
Ну а потому их отношения и становятся совершенно черствыми и анемичными.
То есть в этом нашем новом техногенном мире живое общение явно так уступило место самой откровенной замкнутости.
Человек все чаще утыкается в тот самый безмолвный экран, вместо того чтобы разговаривать, спорить, делиться переживаниями — просто быть вместе с другими людьми.
И общество, оставаясь внешне до чего только крепко связанным, где-то внутренне явно при этом распадается на великое множество совершенно безмолвных одиночеств.
А ведь когда-то все было как-никак на деле иначе.
Однако те новые, столь гордо именуемые цивилизационными веяния одним же махом обратили в прах до чего многие доселе устоявшиеся традиции многовековой культуры.
Разумеется, и прежде мир был далеко не так уж и гуманен.
Крепостной человек не воспринимался как личность — он считался движимым имуществом, грубой рабочей силой, пригодной лишь для одного вот только физического труда.
Ну а в век машин отпала даже и эта прежняя сколь еще утилитарная в нем необходимость.
И из всего этого более чем неизбежно и следует новое, куда поболее тревожное обстоятельство: человек оказался не
