состоит всякая подлинная ткань человеческого существования.
В подобной системе координат живой человек легко превращается в средство — всего лишь инструмент продвижения общества к той самой кем-либо заранее заданной цели.
Массовое самовозвышение социальных групп — особенно тех, кому внушено ощущение исторической миссии, — неизбежно рождает нравственную глухоту.
Общее благо становится знаменем демагогии и объектом поклонения, а повседневная жизнь — не более чем фоном, не заслуживающим никакого вот должного внимания.
Многолетняя лживая пропаганда, непрерывно формирующая утилитарное сознание, приводит к тому, что материальные потребности начинают восприниматься как единственная вполне до конца реальная потребность.
Культура, нравственность, духовная преемственность объявляются второстепенными или вовсе совсем отныне излишними.
А это прямой путь к разрушению того, что можно назвать праведной общественной жизнью, то есть должному существованию вполне же основанному именно вот на внутреннем чувстве меры, ответственности и взаимного уважения.
Однако тревожнее всего другое.
Человек, внешне ставший цивилизованным, внутренне остается существом никак еще вовсе незавершенным.
До подлинной зрелости человечеству, возможно, еще предстоят до чего только долгие и тяжелые столетия самого постепенного и поэтапного взросления.
И на лестнице восхождения слишком уж много крутых ступеней, на которых современный человек неизменно вот сильно спотыкается.
Причем угроза всеобщей погибели может явиться никак еще не обязательно в форме открытой войны.
Она способна возникнуть и из-за других достижений величавого и крайне кичливого разума, а именно из преждевременных, недостаточно так до конца осмысленных открытий.
Ну а в особенности как раз и из их до чего еще совсем безоглядного применения.
Человечество ныне научилось высвобождать энергию атома.
Научилось перестраивать молекулы, словно тасуя при этом колоду карт.
Все глубже вмешивается в самые фундаментальные механизмы природы — не всегда при этом понимая последствия собственных действий.
Мировая политика все чаще напоминает беспощадный передел пространства и ресурсов между соперничающими центрами силы.
Их прежде всего интересует устойчивость собственного положения — контроль, безопасность, сохранение власти.
Судьба человека как такового оказывается для них совершенно вторичной.
История при этом неизменно же весьма иронична.
Те, кто доверху переполнен амбициями до чего еще безмерно расширить всякие границы своей власти, в конечном счете получают лишь тот клочок земли, который способен вместить их бренное тело — и никак того не более.
Да вот, однако, каждая новая клика только и мечтает закрепиться на чужой земле и оставить ее своим потомкам.
Те же, кто живет на ней сейчас, объявляются раз и навсегда лишними, а потому и потому подлежащими самому полному уничтожению.
И так уж человечество разом и возвращается в каменный век да только ведь в его чисто модернизированной форме.
И это как раз потому современные государства явно так переживают до чего глубокий кризис — не только политический, но и исторический, цивилизационный.
На них сколь еще жестко давит груз всего того ужасного прошлого, неразрешенных противоречий, незавершенных преобразований.
И вполне оно возможно, что весь привычный ход истории явно способен оборваться внезапно — если разум, нравственность и чувство меры нисколько не возобладают над стремлением ко всяким чисто насильственным решениям.
Ну а могло ли все еще сложиться явно иначе?
Вероятно, всего явно так нет.
Но это никак при этом не отменяет главного: исход по-прежнему зависит от выбора — медленного, трудного, но вполне при этом полностью естественного пути всякого внутреннего общечеловеческого развития.
111
Да оно, в принципе, само собой разом и понятно.
Ведь все это проистекает собственно как раз из того, что ныне
изменилась не столько сама жизнь, сколько средства ее на редкость весьма посильного осмысления.
Новейшее техническое переоснащение разве что только и дозволило человечеству куда и впрямь поглубже и настойчивее проникать в структуру собственного сознания — наблюдать, фиксировать, анализировать то, что прежде оставалось полностью же размытым и крайне неуловимым.
Но тяжелее всего — это обернулось именно для России.
Именно здесь на протяжении веков существовала почти уж непримиримая несовместимость между интеллигенцией, витающей в облаках отвлеченных идей, и тем самым обывателем, который изо дня в день только лишь и выживал в суровых объятиях до чего еще суровой и вполне прозаической реальности.
Во Франции, например, ничего подобного не было в столь ведь исключительно так резкой ее форме.
Там общество явно так не разрасталось вширь настолько уж совсем духовно разобщенным, чтобы те самые различные его слои практически напрочь утратили способность к какому-либо вообще вот взаимному пониманию.
Их жизненные пути могли расходиться, но никогда не становились настолько взаимоисключающими.
А в той считай так извечно заснеженной России именно эта пропасть и образовала ту безнадежно страшную щель, через которую затем и оказалось вполне возможным до чего запросто протолкнуть лезвие массового террора.
И это вовсе не голос некоего постороннего наблюдателя, сколь еще далекого от всех реальностей страны.
Вот чего обо всем этом пишет белый эмигрант Николай Головин в книге «Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.»:
«Прочитывая цитированную уже несколько раз сводку, нельзя не обратить внимания на искреннее отчаяние членов Государственной Думы, когда им пришлось воочию столкнуться с этим взаимным непониманием.
«Полученные в деревне книги, — говорится в одном из отчетов, — были написаны языком… каким угодно, только не тем, на котором говорит народ.
И чем хотели добросовестнее здесь отнестись к своей задаче и выполнить ее при помощи серьезных первоклассных сил, тем получалось хуже: вместо хлеба давали камень.
Требовались переводчики с этого непонятного языка на язык народный.
Нет слов, — пишет делегат из Псковской губернии, — передать о том смущении, стыде и боли, которые охватывают человека, убежденного, что так скудно, так мало даваемое — по существу представляет камень вместо хлеба, ибо оно непонятно, чуждо, темно по самому изложению, по самому языку своему для деревни».
Правда то уж нечто само собой разумеющееся, что тот самый юридический, экономический или технический язык явно вот отличается от всякой той или иной повседневной речи.
И то вовсе при всем том никак совсем не является великой и страшной общечеловеческой бедой.
И так ведь оно происходит буквально во всем этом мире.
Но при этом нигде более различия в самых простых навыках человеческого общения явно вот никак еще не доходили до такой степени, чтобы между разного склада людьми и впрямь сходу совсем же разверзлась пропасть почти полного взаимного недопонимания.
Нет нечто подобное тому было трагедией именно России.
И данному суровому фарсу вместо нормального течения времени истории было суждено возникнуть как раз-таки только потому, что вместо медленного и осторожного сшивания разорванной ткани общества — его явно попытались более чем спешно же перекроить в полном соответствии с тем изумительно новым, нигде еще доселе никем не виданным фасоном.
112
И главное до чего многое из того, что действительно было сколь еще чисто исторически необходимо и впрямь со временем неизбежно же должно было на деле произойти.
Однако вот все это вполне могло совершиться и безо всякого исключительно излишне насильственного взнуздывания общества, а уж тем более без всего того на редкость агрессивного понукания со стороны чрезмерно разгоряченных умов.
Следовательно, никак не стоило столь беспечно же торопить те самые грядущие события, которые и без того были исторически вполне так заранее явно предопределены.
Тем более — когда подобная поспешность весьма откровенно противоречила самому элементарному здравому смыслу.
Ведь всякая попытка насильственно смешать все и вся в некое искусственно однородное целое — это, по сути, не что иное, как гибель самого разума.
Общество никак не может обновляться мгновенно и целиком.
Процесс постепенного развития неизбежно обходит стороной ту его часть, которая буквально при любом раскладе всегда вот остается глубоко инертной, косной, как и отчаянно же невежественной.
И потому людям мысли нередко приходится держаться от подобной публики на вполне известном весьма почтительном расстоянии.
А отсюда и та самая — во многом чисто вынужденная — элитарность интеллигенции.
Это явление точно вот никак не национальное, а общецивилизационное.
Ему ведь вовсе неведомы политические границы.
Человеческое общество в основе своей всецело едино — несмотря на большое различие языков, культур и исторических судеб народов.
И потому все тут едино нигде вот не следует совершенно же бессмысленно подталкивать его к некоему духовному развитию.
Ну а коли чего-то такое и делать то тут будет явно уж необходима самая так великая масса терпения и надо бы тут сколь точно так обойтись совсем безо всякой спешки и отчаянно фанатического рвения, которое столь и впрямь часто граничит с коллективным безумием.
И вот будучи недюжей силой приподнято над всею серой действительностью общество начинает уж жить в тех столь откровенно навязанных ему миражах некоего всеобщего и неизбежного счастья до которого было велено шагать в ногу и без всяких лишних вопросов.
А между тем такая вера явно становится массивными кандалами.
И люди, скованные ею, идут вперед, задыхаясь от чувства внутренней несвободы.
Отсюда — безволие и вездесущий страх.
Ну а также безвозвратная утрата всякой личной инициативы.
Ну а еще и самое уж до чего неизбежное постепенное обеднение всего человеческого характера.
Правда все вышесказанное еще никак не указывает на то, что общество совсем не следует вовсе никак нисколько воспитывать.
Вот пусть именно этим и занимается массовое искусство ему в этом и карты в руки.
То есть да, время от времени необходимо пытаться хоть как-то же приподнять сознание общества над всею той так и засасывающей трясиной повседневной инерции.
И это — суровый, но вполне естественный долг всякого подлинно мыслящего человека.
Так развивается цивилизация: шаг за шагом, усилием мысли, внутренним ростом.
Человечество оно ведь ныне уже явно переросло пеленки своего до чего только долгого в широком историческом плане детства.
Но нечто подобное вовсе никак не значит, что ту самую серую массу и впрямь вот следует считай так насильно тянуть к свету.
Сколь еще многое она должна постичь именно сама.
И сколь еще многое ей следует объяснять — на до конца понятном ей языке, в тех самых действительно доступных ей образах.
И прежде всего следует же понять всю абсолютную тщетность сладкой мечты об удивительно мгновенном и окончательном преображении всего этого мира.
Да только как это еще вот можно будет сделать, когда народ и интеллигенция явно же существуют в полностью разных
