нужен уже не только как личность, но даже как функция живой силы.
Для новых хозяев общества он все чаще будет существовать разве что как элемент производственного процесса — без лица, без внутреннего содержания, без права на всякую вполне самостоятельную человеческую значимость.
Он отныне во всех же смыслах будет являться в руках тех, кто правит миром не как некая индивидуальность, а как ресурс, которым можно будет воспользоваться со вполне конкретными и отнюдь подчас не благими целями.
Раз уж всякий человек он полный жизненных соков субъект, а один только весьма дешевый расходный материал.
И именно в этом заключена одна из самых подчас затаенных, но и самых же глубоких рытвин на теле всей нашей современной цивилизации.
114
Человек на производстве ныне все чаще оказывается одной лишь только живой частью огромного механизма.
Не его хозяином — и даже не участником процесса, — а всего лишь в нужном месте и в нужное вполне должным образом функционирующим элементом.
Ну а в те самые старые, «добрые» времена, когда он безраздельно принадлежал своему господину душой и телом, о нем все-таки в известной мере явно заботились.
Хотя, разумеется, забота эта была сугубо утилитарной — и уж никак не превышала заботы о сохранности любого иного ценного имущества.
На него смотрели не как на личность, но и не совсем как на вещь — скорее как на нечто промежуточное, полуживое, только лишь на добрую половину принадлежащее самому вот только себе.
Причем именно в этом и заключалась вся суть холопского существования — быть никем и ничем.
Душами крепостных торговали, словно скотом.
А обращались с ними подчас и хуже, чем со скотом.
Однако в новые времена лучше так явно вот нисколько не стало.
Изменились одни лишь критерии практического использования всякого подчас подневольного человека.
Если прежде он был прикреплен к земле и хозяину, то теперь он оказался мелким винтиком в системе, функцией которого было вот только уж и вертеться во всем способствуя общему производственному процессу.
И потому его прежняя зависимость оказалась несколько иной по форме, однако по существу во многом довольно-таки схожей с тем, что было в эпоху крепостничества.
Однако при этом уже без всей той стародавней, веками устоявшейся определенности, которая хотя бы вот придавала бесправному рабству до чего ясные и четкие очертания.
Теперь же всякая зависимость стала вот вовсе абсолютно безличной.
Ранее человек знал, что он принадлежит вполне конкретно кому-то, а ныне он оказался растворен в чем-то совершенно не ясном и ему довольно малопонятном.
И потому освобождение, лишенное внутренней опоры, твердой привязке к земле вполне так оказалось для многих крестьян не столько благом, сколько засквозило оно зияющей пустотой.
Ну а потому и вовсе неудивительно, что бывшему крепостному порой только вот и хотелось лишь одного — найти себе нового хозяина.
Пусть даже и не самого лучшего — но хоть какого-нибудь вообще.
Потому что жить без хозяина им оказалось довольно-таки странно, тревожно и неуютно.
Свобода без внутреннего содержания сколь так легко превращается в сущую растерянность.
И в итоге произошло самое так явно уж парадоксальное: человек, избавленный от внешней зависимости, начал сам искать новую форму подчинения более привычную, и вполне так ему всецело понятную.
Он вполне добровольно отдавал себя тому, что обещало порядок, защиту, смысл, и главное твердую принадлежность.
А результатом как раз и стало то, что старое рабство сменилось новым, правда новым в нем было одно лишь то, что лизоблюдство и холопство смело начисто всю барскую спесь.
115
И именно потому вполне уж было естественно, что быт и закон при новом режиме властвования отныне вот сделались сугубо революционными.
Однако на деле все это означало разве что лишь нечто одно нравы ныне стали до чего еще беспредельно простыми и столь же беспредельно так вовсе бездушными.
Ранее даже вот будучи холопом человек оставался все-таки человеком.
Ну а ныне он превратился в нечто вроде безликого ярлыка, который и впрямь можно было до чего так небрежно приклеить — а затем столь же быстро безо всякого промедления сорвать и выбросить.
То есть был он отныне совершенно уж именно лишним.
Явно ведь вовсе никак никому и близко далее вовсе ненужным.
По мере надобности подлежащим самому так до чего еще обезличенному устранению — словно таракан, кем-то обнаруженный в своем вот родном доме.
А покорно бредущему в «светлое будущее» большинству между тем вполне так еще надлежало обрести некие новые, сплачивающие свойства — инстинктивное братство под знаменем ослепительно яркой идеи, так и бьющей в глаза, словно маяк в бурном море.
И та идея и впрямь еще может показаться символом спасения и явной панацеей от всех бед вечно же страждущего общества.
Да только монолит общественных отношений никак нельзя раскачивать он ведь упадет на головы тех кто совершал данные исключительно бессмысленные действия и слишком так многое тогда разом раздавит.
И ясное дело, что кто бы это только не хотел до чего еще резко улучшить этот мир буквально вот сразу и навсегда.
Однако вот люди из поколения в поколение были привязаны именно к тому, что ими было давно так вполне же обжито, освоено, вписано в их повседневную жизнь.
И это именно привычка создает устойчивость чувств и мыслей — ту исключительно медленную, непрерывную нить, связывающую далекое прошлое с вовсе никак до чего еще вовсе совсем же пока неопределенным грядущим.
И всякая повседневность их состоит прежде всего из старых привычек, мелочных забот, вполне так до боли знакомых укладов.
А следовательно ничего того принципиально так нового им навязать будет попросту же никак невозможно.
Как только давление ослабевает — навязанное тут же само собой отвергается.
Потому что никакими белоснежно светлыми идеями никак невозможно накормить семью.
Человеку всегда нужно нечто материальное, зримое и вполне так съедобное.
А если новый строй не способен дать этого — он начинает искать тех единственно же всех разом виновных.
То есть проще говоря за все и все в полной мере ответственных - крайних.
И легче всего их будет при этом обнаружить среди людей честных, прямых, не умеющих лгать и из-за всех сил изворачиваться.
Кроме того они могут сказать невеждам всю правду прямо в лицо, ну а это вот стало теперь крамолой.
А именно потому они считай так первыми и попадают под жернова самых ужасных репрессий.
Оставшиеся же на свободе до чего быстро так затем превращаются в самых безынициативных исполнителей.
Всегда безмолвно же словно статуи молчаливых.
На редкость сколь откровенно осторожных в своих политических высказываниях.
И вполне соответственно всячески так бесконечно сверяющих буквально каждый свой шаг с самым последним распоряжением сверху.
И мысли их начинают при этом вращаться вокруг того самого единственного вопроса — как это им только вот угодить тем, кто стоит над ними.
Не делу, а той ныне сколь же бескомпромиссно существующей власти.
Не должному результату, а одобрению тех, кто был поставлен следить за должным выполнением всех директив и планов той над всем и вся ныне столь откровенно возвышающейся политической верхушки.
И людское сознание при этом постепенно уж явно уподобляется сознанию скота, идущего не туда, куда хочет, а именно туда, куда его гонит пастух.
Правда, там, где пастуху был действительно нужен вполне реальный результат, инициатива становилась никак так неформальной обязанностью.
И именно тогда и проявлялась великая сила русской изобретательности.
Но если только представить, что не было бы стольких расстрелянных, сломанных, морально уничтоженных людей — то уж энергии общества тогда вот точно хватило бы не только на военные задачи, но и на вполне планомерное мирное развитие всей страны.
Иными словами — уничтожалась не только свобода, уничтожался сам источник великого творческого созидания.
116
И, разумеется, посреди тех самых людей, что некогда сколь еще яростно зажгли этот самый лютый пожар, ну а затем с вовсе вот никак не меньшим усердием уж столь старательно раздували пламя революционных идей, было вовсе так немало личностей вполне искренних и порядочных — людей, всею душой только ведь и желавших всему этому миру только добра.
Да только сами их замыслы носили характер почти опереточный — сказочно-легендарный, лишенный той самой простой и более чем явственно неумолимой житейской логики, без которой никакое великое дело не способно выдержать и самого так первого серьезного испытания.
А без всякого разума на одной только силе никуда вот вовсе далеко не уедешь.
А потому даже и самые честные люди, вставшие на гибельный путь революционного переустройства мира, вольно или невольно уж явно так становились помощниками тех, кто был куда только менее щепетилен во всех своих крайне извращенных средствах.
Причем самая так простосердечная искренность одних лишь разве что облегчала торжество других — более жестоких, низменных и циничных, а также и совершенно же беззастенчивых.
И именно так до чего доброе намерение и превращалось в самое и впрямь весьма удобное прикрытие для всякой исключительно низменной и крайне безнравственной решимости.
Слепо следуя некоему темному инстинкту разрушительного «возрождения», они прежде так всего отсекли саму уж возможность живой инициативы.
И требовали взамен нищеты и неуюта самого так покорного и безропотного труда, а также и весьма неуемной и чересчур так восторженной веры.
Ну а верить при этом надлежало в то самое призрачное счастье, вполне вот обещанное никак не ныне живущим, а тем только лишь будущим поколениям.
Тем, кто еще явно так пока вовсе и не родился.
Тем, ради кого более чем должно было пожертвовать всем — включая саму так всякую человеческую свободу находясь в кандалах каторжно гибельного настоящего.
Светлое будущее должно было быть тем миражом, который ведет караван по пустыне к его самой так верной же гибели.
Но всякие сомнения в верности выбранному пути были при этом самой лютой смерти подобны.
И на рожах сытых палачей всегда играла довольная улыбка.
Они строили бастион веры в далекое чудо, а для этой крепости строительным материалом могли послужить только лишь жизни тех лучших людей, что были брошены в застенки или валили действенный лес для того, чтобы поддержать штаны вечно так полудохлой социалистической экономики.
И как раз именно потому живая энергия общества была никак не направлена к
в самое наилучшее русло, а сколь откровенно так разом всецело укрощена.
И всякая при этом людская инициатива была при этом никак не раскрыта — а сколь откровенно усечена.
Революция требовала слепой и самой так безоглядной веры.
А великая держава за все это в конце концов расплатилась вконец обескровленной жизнью своих совершенно же нищих граждан.
117
Люди, умеющие тонко играть настроениями революционные толп, неизбежно построят новую жизнь разве что только из мелких обломков жизни прежней — той самой, что на деле никуда не исчезла и вовсе не была уничтожена до основания.
Она лишь меняет форму, но упрямо возвращается ко
