плоскостях сознания.
И именно потому взаимопонимание между ними почти везде достигается с самым огромным трудом — если вообще еще хоть как-либо только действительно достигается.
113
Однако далеко в не везде в этом мире те, кому действительно доступна культура — причем совсем не в ее сколь еще примитивно-массовом, а в том самом доподлинно глубоком выражении, действительно склонны считать себя считай еще изначально ею избранными и потому во всем до чего духовно же возвышенными.
Однако там, где подобное самоощущение все-таки явно возникает, интеллектуалы и впрямь начинают смотреть на окружающих откровенно же свысока — словно на существ низшего порядка.
И если в чьих-то глазах «серая масса» будто бы явно вот всецело заслуживает подобного презрения, то дело тут вовсе не только в самом мелкотравчатом мещанстве, приучающем обывателя умиляться пустякам и сколь так незначительным же страстям.
То есть именно того от чего человека весьма взыскательного ума и вправду может до чего только сильно же передернуть.
Да только уж нет.
Поскольку наиболее главным мерилом здесь становится самое самозабвенное чванство — чувство собственной исключительности, более чем явственно доведенное до почти религиозного экстаза.
Именно оно и превращает зачастую довольно условное культурное превосходство в самое откровенное нравственное отчуждение.
А между тем всякому простому человеку всегда ведь будет явно необходим духовный поводырь.
Без него он постепенно глохнет и слепнет — внутренне, смыслово, и чисто так вовсе по-человечески.
Когда в серой мгле невзрачных будней вполне напрочь исчезают более-менее ясные духовные ориентиры, люди сколь неизбежно отдаляются друг от друга сердцем.
Ну а потому их отношения и становятся совершенно черствыми и анемичными.
То есть в этом нашем новом техногенном мире живое общение явно вот уступило место самой откровенной замкнутости.
Человек все чаще утыкается в тот самый безмолвный экран, вместо того чтобы разговаривать, спорить, делиться переживаниями — просто быть вместе с другими людьми.
И общество, оставаясь внешне до чего только крепко связанным, где-то внутренне явно при этом распадается на великое множество совершенно безмолвных одиночеств.
А ведь когда-то все было как-никак на деле иначе.
Однако те новые, столь гордо именуемые цивилизационными веяния одним же махом обратили в прах весьма многие доселе устоявшиеся традиции многовековой культуры.
Разумеется, и прежде мир был далеко не так уж и гуманен.
Крепостной человек не воспринимался как личность — он считался движимым имуществом, грубой рабочей силой, пригодной лишь для одного вот только физического труда.
Ну а в век машин отпала даже и эта прежняя сколь еще утилитарная в нем необходимость.
И из всего этого более чем неизбежно и следует новое, куда поболее тревожное обстоятельство: человек оказался не нужен уже не только как личность, но даже как функция живой силы.
Для новых хозяев общества он все чаще будет существовать разве что как элемент производственного процесса — без лица, без внутреннего содержания, без права на всякую вполне самостоятельную человеческую значимость.
Он отныне во всех же смыслах будет являться в руках тех, кто правит миром не как некая индивидуальность, а как ресурс, которым можно будет воспользоваться со вполне конкретными и отнюдь подчас не благими целями.
Раз уж всякий человек он полный жизненных соков субъект, а один только весьма дешевый расходный материал.
И именно в этом заключена одна из самых подчас затаенных, но и самых же глубоких рытвин на теле всей нашей современной цивилизации.
114
Человек на производстве ныне все чаще оказывается одной лишь только живой частью огромного механизма.
Не его хозяином — и даже не участником процесса, — а всего лишь в нужном месте и в нужное вполне должным образом функционирующим элементом.
Ну а в те самые старые, «добрые» времена, когда он безраздельно принадлежал своему господину душой и телом, о нем все-таки в известной мере явно заботились.
Хотя, разумеется, забота эта была сугубо утилитарной — и уж никак не превышала заботы о сохранности любого иного ценного имущества.
На него смотрели не как на личность, но и не совсем как на вещь — скорее как на нечто промежуточное, полуживое, только лишь на добрую половину принадлежащее самому вот только себе.
Причем именно в этом и заключалась вся суть холопского существования — быть никем и ничем.
Душами крепостных торговали, словно скотом.
А обращались с ними подчас и хуже, чем со скотом.
Однако в новые времена лучше так явно разом нисколько не стало.
Изменились одни лишь критерии практического использования всякого подчас подневольного человека.
Если прежде он был прикреплен к земле и хозяину, то теперь он оказался мелким винтиком в системе, функцией которого было только уж и вертеться во всем способствуя общему производственному процессу.
И потому его прежняя зависимость оказалась несколько иной по форме, однако по существу во многом довольно-таки схожей с тем, что было в эпоху крепостничества.
Однако при этом уже без всей той стародавней, веками устоявшейся определенности, которая хотя бы вот придавала бесправному рабству до чего ясные и четкие очертания.
Теперь же всякая зависимость стала более чем абсолютно же совершенно безличной.
Ранее человек знал, что он принадлежит вполне конкретно кому-то, а ныне он оказался растворен в чем-то совершенно не ясном и ему довольно малопонятном.
И потому освобождение, лишенное внутренней опоры, твердой привязке к земле вполне оказалось для многих крестьян не столько благом, сколько засквозило оно зияющей пустотой.
Ну а потому и вовсе неудивительно, что бывшему крепостному порой только вот и хотелось лишь одного — найти себе нового хозяина.
Пусть даже и не самого лучшего — но хоть какого-нибудь вообще.
Потому что жить без хозяина им оказалось довольно-таки странно, тревожно и неуютно.
Свобода без внутреннего содержания сколь легко превращается в сущую растерянность.
И в итоге произошло самое так явно уж парадоксальное: человек, избавленный от внешней зависимости, начал сам искать новую форму подчинения более привычную, и вполне ему всецело понятную.
Он вполне добровольно отдавал себя тому, что обещало порядок, защиту, смысл, и главное твердую принадлежность.
А результатом как раз и стало то, что старое рабство сменилось новым, правда новым в нем было одно лишь то, что лизоблюдство и холопство смело начисто всю барскую спесь.
115
И именно потому вполне уж было естественно, что быт и закон при новом режиме властвования отныне вот сделались сугубо революционными.
Однако на деле все это означало разве что лишь нечто одно нравы ныне стали до чего еще беспредельно простыми и столь беспредельно уж вовсе бездушными.
Ранее даже вот будучи холопом человек оставался все-таки человеком.
Ну а ныне он превратился в нечто вроде безликого ярлыка, который и впрямь можно было весьма вот небрежно приклеить — а затем столь же быстро безо всякого промедления сорвать и выбросить.
То есть был он отныне совершенно уж именно лишним.
Явно ведь отныне никак никому и близко далее вовсе ненужным.
По мере надобности подлежащим самому так весьма обезличенному устранению — словно таракан, кем-то обнаруженный в своем-то родном доме.
А покорно бредущему в «светлое будущее» большинству между тем вполне еще надлежало обрести некие новые, сплачивающие свойства — инстинктивное братство под знаменем ослепительно яркой идеи, так и бьющей в глаза, словно маяк в бурном море.
И та идея и впрямь еще может показаться символом спасения и явной панацеей от всех бед вечно же страждущего общества.
Да только монолит общественных отношений никак нельзя раскачивать он ведь упадет на головы тех кто совершал данные исключительно бессмысленные действия и слишком многое тогда разом раздавит.
И ясное дело, что кто бы это только не хотел до чего еще резко улучшить этот мир буквально сразу и навсегда.
Однако вот люди из поколения в поколение были привязаны именно к тому, что ими было давно так вполне же обжито, освоено, вписано в их повседневную жизнь.
И это именно привычка создает устойчивость чувств и мыслей — ту исключительно медленную, непрерывную нить, связывающую далекое прошлое с вовсе никак еще совсем же пока неопределенным грядущим.
И всякая повседневность их состоит прежде всего из старых привычек, мелочных забот, вполне до боли знакомых укладов.
А следовательно ничего того принципиально нового им навязать будет попросту же никак невозможно.
Как только давление ослабевает — навязанное тут же само собой отвергается.
Потому что никакими белоснежно светлыми идеями никак невозможно накормить семью.
Человеку всегда нужно нечто материальное, зримое и вполне съедобное.
А если новый строй не способен дать этого — он начинает искать тех единственно же всех разом виновных.
То есть проще говоря за все и все в полной мере ответственных - крайних.
И легче всего их будет при этом обнаружить среди людей честных, прямых, не умеющих лгать и из-за всех сил изворачиваться.
Кроме того они могут сказать невеждам всю правду прямо в лицо, ну а это вот стало теперь крамолой.
А именно потому они считай первыми и попадают под жернова самых ужасных репрессий.
Оставшиеся же на свободе до чего быстро вот затем превращаются в самых безынициативных исполнителей.
Всегда безмолвно же словно статуи молчаливых.
На редкость сколь откровенно осторожных в своих политических высказываниях.
И вполне соответственно всячески ведь бесконечно сверяющих буквально каждый свой шаг с самым последним распоряжением сверху.
И мысли их начинают при этом вращаться вокруг того самого единственного вопроса — как это им только угодить тем, кто стоит над ними.
Не делу, а той ныне сколь же бескомпромиссно существующей власти.
Не должному результату, а одобрению тех, кто был поставлен следить за должным выполнением всех директив и планов той над всем и вся ныне столь откровенно возвышающейся политической верхушки.
И людское сознание при этом постепенно уж явно уподобляется сознанию скота, идущего не туда, куда хочет, а именно туда, куда его гонит пастух.
Правда, там, где пастуху был действительно нужен вполне реальный результат, инициатива становилась никак так неформальной обязанностью.
И именно тогда и проявлялась великая сила русской изобретательности.
Но если только представить, что не было бы стольких расстрелянных, сломанных, морально уничтоженных людей — то уж энергии общества тогда вот точно хватило бы не только на военные задачи, но и на вполне планомерное мирное развитие всей страны.
Иными словами — уничтожалась не только свобода, уничтожался сам источник великого творческого созидания.
116
И, разумеется, посреди тех самых людей, что некогда сколь еще яростно зажгли этот самый лютый пожар, ну а затем с вовсе так никак не меньшим усердием уж столь старательно раздували пламя революционных идей, было совсем так немало личностей вполне искренних и порядочных — людей, всею душой только ведь и желавших всему этому миру только добра.
Да
