только сами их замыслы носили характер почти опереточный — сказочно-легендарный, лишенный той самой простой и более чем явственно неумолимой житейской логики, без которой никакое великое дело не способно выдержать и самого первого серьезного испытания.
А без всякого разума на одной только силе никуда вот вовсе далеко не уедешь.
А потому даже и самые честные люди, вставшие на гибельный путь революционного переустройства мира, вольно или невольно уж явно становились помощниками тех, кто был куда только менее щепетилен во всех своих крайне извращенных средствах.
Причем самая простосердечная искренность одних лишь разве что облегчала торжество других — более жестоких, низменных и циничных, а также и совершенно же беззастенчивых.
И именно до чего еще доброе намерение и превращалось в самое и впрямь весьма удобное прикрытие для всякой исключительно низменной и крайне безнравственной решимости.
Слепо следуя некоему темному инстинкту разрушительного «возрождения», они прежде всего отсекли саму уж возможность живой инициативы.
И требовали взамен нищеты и неуюта самого покорного и безропотного труда, а также и весьма неуемной и чересчур восторженной веры.
Ну а верить при этом надлежало в то самое призрачное счастье, вполне вот обещанное никак не ныне живущим, а тем только лишь будущим поколениям.
Тем, кто еще явно пока вовсе и не родился.
Тем, ради кого более чем должно было пожертвовать всем — включая саму так всякую человеческую свободу находясь в кандалах каторжно гибельного настоящего.
Светлое будущее должно было быть тем миражом, который ведет караван по пустыне к его самой верной же гибели.
Но всякие сомнения в верности выбранному пути были при этом самой лютой смерти подобны.
И на рожах сытых палачей всегда играла довольная улыбка.
Они строили бастион веры в далекое чудо, а для этой крепости строительным материалом могли послужить только лишь жизни тех лучших людей, что были брошены в застенки или валили действенный лес для того, чтобы поддержать штаны вечно полудохлой социалистической экономики.
И как раз именно потому живая энергия общества была никак не направлена к
в самое наилучшее русло, а сколь откровенно так разом всецело укрощена.
И всякая при этом людская инициатива была при этом никак не раскрыта — а сколь откровенно усечена.
Революция требовала слепой и самой безоглядной веры.
А великая держава за все это в конце концов расплатилась вконец обескровленной жизнью своих совершенно же нищих граждан.
117
Люди, умеющие тонко играть настроениями революционные толп, неизбежно построят новую жизнь разве что только из мелких обломков жизни прежней — той самой, что на деле никуда не исчезла и вовсе не была уничтожена до основания.
Она лишь меняет форму, но упрямо возвращается ко всем своим самым еще изначальным бытовым истокам.
То есть к тем самым весьма привычным способам существования, которые доселе веками укоренялись в человеческой природе, а как раз потому и оказываются куда только прочнее любых до чего громких деклараций.
И вот уж именно на сей счет весьма так наглядное свидетельство человека, полностью отступившего от всех блажных марксистских иллюзий, а именно Михаила Пришвина.
В его «Дневниках 1918–1919 годов» читаем:
«Виноваты все интеллигенты: Милюков, Керенский и прочие; за свою вину они и провалились в Октябре, после них утвердилась власть темного русского народа по правилам царского режима. Нового ничего не вышло».
И действительно — ничего принципиально нового людям навязать попросту же невозможно.
А коли и будет оно возможно то только лишь разве что в форме до чего броских лозунгов, восторженно прославляющих некое грядущее счастье — предназначенное, разумеется, не живущим ныне, а каким-то иным, еще не существующим людям из крайне туманного далекого будущего.
И главное тех еще будущих людей, считай так заранее берутся выращивать — как дыни на грядке, по всему тому чисто заранее намеченному плану.
А между тем уж действительно вот явно заботясь о некоем всеобщем процветании, следовало бы прежде всего подумать о тех, кто живет именно здесь и сейчас.
То есть о тех самых вполне реальных людях — со всеми их нуждами, страхами, надеждами и более чем весьма определенным пределом буквально всякого так долготерпения.
О тех же, кто еще только придет в этот мир, куда разумнее будет позаботиться прежде всего в одном только самом действительно универсальном смысле — сохраняя природные богатства, не разрушая основы жизни, не оставляя после себя вконец опустошенной земли.
Во всем остальном грядущие поколения, когда уж настанет их родное время, и сами так еще явно сумеют вполне распорядиться своей судьбой и главное куда более взвешенно и рассудительно, чем это когда-либо только еще удавалось нам-то самим.
118
В двадцатые годы теперь уже навсегда ушедшего столетия тогдашних, мало вот еще просвещенных людей денно и нощно опутывали мрачной и сколь во многом безнадежно слепой марксистской идеологией.
Да и сама вообще жизнь в ту пору была чудовищно голодной — и вместе с тем воинственно идейной, но при этом внутренне никак несветлой.
Советским гражданам весьма так исподволь явно внушались мысли о самых непрерывных победах и всеобщих достижениях, тогда как им самим зачастую было вовсе не до радостей какого-либо нового, куда будто бы весьма значительно уж просветленного существования.
Тем более что оно тогда только лишь и оставалось почти исключительным достоянием всяческих приторно сладких грез.
Большинству людей, до чего поспешно освобожденных от барских пут, пришлось зажить так, что даже бездомная собака в сытых странах вряд ли бы им на деле ведь позавидовала.
В государствах, которые тогда всячески клеймили под именем «проклятого капитализма», и бездомным животным в мусоре нередко доставалось пищи куда вот больше, чем человеку в стране вполне окончательно всех и вся «победившего пролетариата».
Потому что там хотя бы выбрасывали кости.
А здесь — не всегда находилось даже вот то, что и впрямь можно было бы вроде как выбросить.
Да и вообще мясо на столе простого советского человека до чего долго оставалось редким и почти случайным гостем.
119
Ничего путного никак нельзя достичь, безвозвратно разорвав в клочья все то доселе прежнее, пусть даже так и совсем будто бы беспутное и проклятое прошлое.
Истинное человеческое счастье всегда так сугубо индивидуально — его невозможно строго запланировать.
Слепую же толпу можно лишь на время опьянить общим энтузиазмом.
Однако через одно-два поколения весь тот энтузиазм сам собой неизбежно же выветрится — и тогда явно само собой остается одно лишь только самое безнадежное безверие.
А между тем общественное благополучие само по себе вовсе не является чем-то никак явно недостижимым — даже в стране, где отголоски средневековья еще уж не совсем окончательно стали раз и навсегда перевернутой страницей всеобщей истории.
Да только путь к нему пролегает разве что через самое постепенное и устойчивое улучшение жизни — через пологую равнину всеобщего благоденствия, а не через зияющие пропасти насильственных переломов всего уж только ныне сущего.
И вот чтобы этот путь стал уж действительно реальным, требовалось согласие — широкое, осмысленное, и кстати вполне добровольное.
А вовсе не та до чего ожесточенная борьба со всем, что только еще осмеливалось противоречить генеральной линии партии.
Да и сама та партия была не солью земли, а скорее ее горькими слезами.
А в особенности это чувствовалось именно там, где основным аккордом звучал никак не труд созидательной мысли, а пустое многословие людей, умеющих только чванливо говорить, а не вбивать в гиблое болото быта сваи и впрямь чего-то действительно нового.
Те бюрократы годились разве что в надсмотрщики над строительством сырой казармы — но не в строители жилья, хоть сколько-то пригодного для вполне нормальной человеческой жизни.
Ни душой, ни весьма уж порою более чем самонадеянно деятельным разумом они к какому-либо созиданию вовсе не были на деле способны.
Да и весь тот простой народ нисколько не был готов к самому мгновенному возведению совершенно же новой реальности.
Ему чужда сама мысль сколь поспешно отказаться от всех тех еще стародавних ему вполне привычных обычаев и уклада доселе, сложившихся веками.
Да и вообще ничто иное чем то что ему вполне знакомо он попросту и не сумеет вообще вот даже вообразить.
Все устоявшееся всегда так людям кажется до чего надежнее нового — особенно если новое требует усилия понимания, внутренней работы и самого явного переосмысления.
Тем более когда человека никто никогда по-настоящему не пытался действительно воспитывать через единственное доступное ему средство, а именно через живое и вполне понятное ему искусство.
А между тем единственно же подлинным источником преобразования общества могло стать лишь разве что одно — последовательное и серьезное повышение всеобщего уровня культуры.
А уж добиться всего этого можно было только вот медленно, через некоторое самое посильное расширение всеобщего среднего образования, а также и вообще сколь еще постепенное просвещение широких слоев населения.
Но в этом-то деле торопиться вовсе ведь явно уж некуда.
Да и вообще бешенная спешка уместна разве что при ловле блох.
Человек же должен искать достойные средства действия и самым должным образом учиться хоть как-то сдерживать в себе всякую первобытную дикость.
Вооружившись знанием, он вполне еще должен идти вперед — медленно, но уверенно столь старательно продвигаясь к куда большей цивилизованности и образованности.
Но идти вперед он должен совсем без всякой жесткой идеологической узды.
Ибо она разве что лишь умножает моральную слабость, а вовсе не преумножает подлинные силы всего ныне существующего общества.
Истинную духовную мощь могла бы укрепить в народе никак не догматическая идеология, а только ведь должное укоренение нравственных основ христианства — при условии до чего еще строгой ответственности самих же служителей веры.
Ибо когда внешнее благочестие прикрывает безнравственность, оно разрушает веру куда сильнее открытого безверия.
Один блудливый поп с кадилом привлекает больше бесов, чем десять праведников способны разогнать.
120
Либеральной интеллигенции явно так следовало бы на редкость же упорно отстаивать свою правоту, никак при всем том не вырывая ее с корнем из живой исторической почвы.
Светлые идеалы будущего вполне могли более чем достойно сосуществовать со всеми теми более чем стародавними устоями, которые для простого народа были никак не отвлеченной традицией, а чем-то сколь еще неразрывно связанным с самой повседневной формой нравственной совести.
Иными словами, до того сладостно же устремляясь к тому где-то совсем вот вдали сияющему грядущему, вовсе не обязательно было сколь поспешно же всячески отмежевываться от всего того прежнего, что веками явно так составляло тот самый чисто внутренний моральный стержень народной жизни.
Причем всякие до чего бесконечные и тяжеловесные рассуждения о материализме и атеизме фактически
