всем своим самым еще изначальным бытовым истокам.
То есть к тем самым весьма привычным способам существования, которые доселе веками укоренялись в человеческой природе, а как раз потому и оказываются куда только прочнее любых до чего громких деклараций.
И вот уж именно на сей счет весьма так наглядное свидетельство человека, полностью отступившего от всех блажных марксистских иллюзий, а именно Михаила Пришвина.
В его «Дневниках 1918–1919 годов» читаем:
«Виноваты все интеллигенты: Милюков, Керенский и прочие; за свою вину они и провалились в Октябре, после них утвердилась власть темного русского народа по правилам царского режима. Нового ничего не вышло».
И действительно — ничего принципиально так нового людям навязать попросту же невозможно.
А коли и будет оно возможно то только лишь разве что в форме до чего броских лозунгов, восторженно прославляющих некое грядущее счастье — предназначенное, разумеется, не живущим ныне, а каким-то иным, еще не существующим людям из крайне туманного далекого будущего.
И главное тех еще будущих людей, считай так заранее берутся выращивать — как дыни на грядке, по всему тому чисто заранее намеченному плану.
А между тем уж действительно так явно заботясь о некоем всеобщем процветании, следовало бы прежде всего подумать о тех, кто живет именно здесь и сейчас.
То есть о тех самых вполне реальных людях — со всеми их нуждами, страхами, надеждами и более чем весьма определенным пределом буквально всякого вот долготерпения.
О тех же, кто еще только придет в этот мир, куда разумнее будет позаботиться прежде всего в одном только самом действительно универсальном смысле — сохраняя природные богатства, не разрушая основы жизни, не оставляя после себя вконец опустошенной земли.
Во всем остальном грядущие поколения, когда уж настанет их родное время, и сами так еще явно сумеют вполне распорядиться своей судьбой и главное куда более взвешенно и рассудительно, чем это когда-либо только еще удавалось нам-то самим.
118
В двадцатые годы теперь уже навсегда ушедшего столетия тогдашних, мало вот еще просвещенных людей денно и нощно опутывали мрачной и сколь во многом безнадежно слепой марксистской идеологией.
Да и сама вообще жизнь в ту пору была чудовищно голодной — и вместе с тем воинственно идейной, но при этом внутренне никак несветлой.
Советским гражданам до чего еще исподволь явно внушались мысли о самых непрерывных победах и всеобщих достижениях, тогда как им самим зачастую было вовсе не до радостей какого-либо нового, куда так будто бы весьма значительно уж просветленного существования.
Тем более что оно тогда только лишь и оставалось почти исключительным достоянием всяческих приторно сладких грез.
Большинству людей, до чего поспешно освобожденных от барских пут, пришлось зажить так, что даже бездомная собака в сытых странах вряд ли бы им на деле ведь позавидовала.
В государствах, которые тогда всячески клеймили под именем «проклятого капитализма», и бездомным животным в мусоре нередко доставалось пищи куда вот больше, чем человеку в стране вполне окончательно всех и вся «победившего пролетариата».
Потому что там хотя бы выбрасывали кости.
А здесь — не всегда находилось даже вот то, что и впрямь можно было бы вроде как выбросить.
Да и вообще мясо на столе простого советского человека до чего долго оставалось редким и почти случайным гостем.
119
Ничего путного никак так нельзя достичь, безвозвратно разорвав в клочья все то доселе прежнее, пусть даже так и совсем вот будто бы беспутное и проклятое прошлое.
Истинное человеческое счастье всегда вот сугубо индивидуально — его невозможно строго запланировать.
Слепую же толпу можно лишь на время опьянить общим энтузиазмом.
Однако через одно-два поколения весь тот энтузиазм сам собой неизбежно же выветрится — и тогда явно так само собой остается одно лишь только самое безнадежное безверие.
А между тем общественное благополучие само по себе вовсе не является чем-то никак так вовсе недостижимым — даже вот в стране, где отголоски средневековья еще уж не совсем окончательно стали раз и навсегда перевернутой страницей всеобщей истории.
Да только путь к нему пролегает разве что через самое так постепенное и устойчивое улучшение жизни — через пологую равнину всеобщего благоденствия, а не через зияющие пропасти насильственных переломов всего вот только ныне сущего.
И вот чтобы этот путь стал уж действительно реальным, требовалось согласие — широкое, осмысленное, и кстати вот вполне добровольное.
А вовсе не та до чего ожесточенная борьба со всем, что только еще осмеливалось противоречить генеральной линии партии.
Да и сама та партия была не солью земли, а скорее ее горькими слезами.
А в особенности это чувствовалось именно там, где основным аккордом звучал никак не труд созидательной мысли, а пустое многословие людей, умеющих только чванливо говорить, а не вбивать в гиблое болото быта свои и впрямь чего-то действительно нового.
Те бюрократы годились разве что в надсмотрщики над строительством сырой казармы — но не в строители жилья, хоть сколько-то пригодного для вполне нормальной человеческой жизни.
Ни душой, ни весьма уж порою более чем самонадеянно деятельным разумом они к какому-либо созиданию вовсе так не были на деле способны.
Да и весь тот простой народ нисколько не был готов к самому мгновенному возведению совершенно же новой реальности.
Ему чужда сама мысль сколь поспешно вот отказаться от всех тех еще стародавних ему вполне привычных обычаев и уклада доселе, сложившихся веками.
Да и вообще ничто иное чем то что ему вполне знакомо он попросту и не сумеет вообще вот даже вообразить.
Все устоявшееся всегда так людям кажется до чего надежнее нового — особенно если новое требует усилия понимания, внутренней работы и самого так явного переосмысления.
Тем более когда человека никто так никогда по-настоящему не пытался действительно воспитывать через единственное доступное ему средство, а именно через живое и вполне понятное ему искусство.
А между тем единственно же подлинным источником преобразования общества могло стать лишь разве что одно — последовательное и серьезное повышение всеобщего уровня культуры.
А уж добиться всего этого можно было только вот медленно, через некоторое вот посильное расширение всеобщего среднего образования, а также и вообще до чего постепенное просвещение широких слоев населения.
Но в этом-то деле торопиться вовсе так явно уж некуда.
Да и вообще бешенная спешка уместна разве что при ловле блох.
Человек же должен искать достойные средства действия и самым должным образом учиться хоть как-то сдерживать в себе всякую первобытную дикость.
Вооружившись знанием, он вполне еще должен идти вперед — медленно, но уверенно столь так старательно продвигаясь к куда большей цивилизованности и образованности.
Но идти вперед он должен совсем так без всякой жесткой идеологической узды.
Ибо она разве что лишь умножает моральную слабость, а вовсе не преумножает подлинные силы всего ныне существующего общества.
Истинную духовную мощь могла бы укрепить в народе никак не догматическая идеология, а только вот должное укоренение нравственных основ христианства — при условии до чего еще строгой ответственности самих же служителей веры.
Ибо когда внешнее благочестие прикрывает безнравственность, оно разрушает веру куда сильнее открытого безверия.
Один блудливый поп с кадилом привлекает больше бесов, чем десять праведников способны разогнать.
120
Либеральной интеллигенции явно так следовало бы до чего еще упорно отстаивать свою правоту, никак при всем том не вырывая ее с корнем из живой исторической почвы.
Светлые идеалы будущего вполне могли более чем достойно сосуществовать со всеми теми до чего еще стародавними устоями, которые для простого народа были никак не отвлеченной традицией, а чем-то сколь еще неразрывно связанным с самой так повседневной формой нравственной совести.
Иными словами, до того сладостно же устремляясь к тому где-то совсем вот вдали сияющему грядущему, вовсе не обязательно было сколь поспешно же всячески отмежевываться от всего того прежнего, что веками явно так составляло тот самый чисто внутренний моральный стержень народной жизни.
Причем всякие до чего бесконечные и тяжеловесные рассуждения о материализме и атеизме фактически так вбивали гвозди в гроб старой морали, которая вовсе не была ни исчерпана, ни изжита.
И ее явно уж следовало преобразовывать весьма так осторожно, вдумчиво, постепенно, — а не душить самым демонстративным неверием, лишь слегка прикрытым громкими лозунгами, за которыми часто скрывалась одна только самая откровенная попытка безрассудно оправдать дикую суровость всей той новой революционной действительности.
Ну а если уж действительно стремиться сеять разумное, доброе и вечное, то вот делать это нужно сколь еще основательно — выпалывая сорняки, а не позволяя повсюду разрастаться колючему чертополоху всеобщего воинственного себялюбия.
Потому что, разрушая все святое, что веками облагораживало души простых людей, невозможно было не подорвать вместе с верой в высшее начало и саму уж веру в человека вообще.
Народному просвещению вполне так должно было обходиться безо всякой нигилистической горячки, а точно также вот и без воинственной упоенности скороспелыми надеждами, не имеющими не малейшей опоры во всякой реальной жизни. Праздничный энтузиазм слишком часто оказывался одним лишь эхом книжных идей, тогда как жизнь течет своей бурной и мутной рекой, мало считаясь даже и с самыми стройными теориями.
И потому двигаться к тому несколько может и иному, более светлому будущему явно так следовало вовсе-то безо всякого вздорного воодушевления, без судорожного стремления любой вот ценой уничтожить даже и тень самого недавнего прошлого.
Однако же для многих гибель старого мира казалась вполне вот оправданной ценой любых же страданий нынешнего настоящего.
И ведь в то же самое время в том числе и хранители прежних порядков до чего так нередко оставались злосчастными пленниками архаичного мышления.
Они явно так пытались задержать движение жизни, но жизнь все равно до чего смело идет вперед — и тех, кто упрямо стоит у нее на пути, она в конце концов попросту разом сметает с дороги.
И дело тут вовсе не в том, что об той только еще грозящей обществу опасности никто вот его явно не предупреждал.
Предупреждали — но слишком так многое осталось вовсе вот попросту никак неуслышанным.
Многие верили, что то или иное новое мировоззрение и впрямь вполне способно изменить весь ход общественной жизни.
Да только вот если поток истории и меняет русло, то сколь нередко все вокруг будет залито никак не чернилами, а человеческой кровью.
Никакая философия никогда не сможет стать постулатом к изменению общественной жизни ее назначение ее обрамлять никак при этом не вмешиваясь в самые обычные дела житейские.
Да и вообще злую судьбу своего народа можно изменять к чему-то лучшему только вот разве что сколь явно находясь с ним в одном и том же жизненном пространстве.
Ну а
