вбивали гвозди в гроб старой морали, которая никак доселе не была ни исчерпана, ни изжита.
И ее явно уж следовало преобразовывать весьма осторожно, вдумчиво, постепенно, — а не душить самым демонстративным неверием, лишь слегка прикрытым громкими лозунгами, за которыми часто скрывалась одна только самая откровенная попытка безрассудно оправдать дикую суровость всей той новой революционной действительности.
Ну а если уж действительно стремиться сеять разумное, доброе и вечное, то вот делать это нужно сколь еще основательно — выпалывая сорняки, а не позволяя повсюду разрастаться колючему чертополоху всеобщего воинственного себялюбия.
Потому что, разрушая все святое, что веками облагораживало души простых людей, невозможно было не подорвать вместе с верой в высшее начало и саму уж веру в человека вообще.
Народному просвещению вполне вот должно было обходиться безо всякой нигилистической горячки, а точно также вот и без воинственной упоенности скороспелыми надеждами, не имеющими не малейшей опоры во всякой реальной жизни. Праздничный энтузиазм слишком часто оказывался одним лишь эхом книжных идей, тогда как жизнь течет своей бурной и мутной рекой, мало считаясь даже и с самыми стройными теориями.
И потому двигаться к тому несколько может и иному, более светлому будущему явно так следовало вовсе-то безо всякого вздорного воодушевления, без судорожного стремления любой ценой уничтожить даже и тень самого недавнего прошлого.
Однако же для многих гибель старого мира казалась вполне оправданной ценой любых же страданий нынешнего настоящего.
И ведь в то же самое время в том числе и хранители прежних порядков весьма вот нередко оставались злосчастными пленниками архаичного мышления.
Они явно пытались задержать движение жизни, но жизнь все равно до чего смело идет вперед — и тех, кто упрямо стоит у нее на пути, она в конце концов попросту разом сметает с дороги.
И дело тут явно не в том, что об той только еще грозящей обществу опасности никто ведь его явно не предупреждал.
Предупреждали — но слишком многое осталось вовсе так попросту никак неуслышанным.
Многие верили, что то или иное новое мировоззрение и впрямь вполне способно изменить весь ход общественной жизни.
Да только если поток истории и меняет русло, то сколь нередко все вокруг будет залито никак не чернилами, а человеческой кровью.
Никакая философия никогда не сможет стать постулатом к изменению общественной жизни ее назначение ее обрамлять никак при этом не вмешиваясь в самые обычные дела житейские.
Да и вообще злую судьбу своего народа можно изменять к чему-то лучшему только вот разве что сколь явно находясь с ним в одном и том же жизненном пространстве.
Ну а когда образованные люди живут в мире собственных сладостных иллюзий, смертельно опасно искать счастье для народа, не понимая, чем он вообще вот считай ежедневно живет и дышит.
Народ смотрит под ноги и идет по пути, проторенному всеми теми предыдущими поколениями.
И до революции вполне еще следовало менять не форму политического, а сам уж подход к воспитанию будущих поколений.
То есть нужны были не заигрывания с народом, а весьма последовательное отстаивание его законных прав.
Но это потребовало бы тяжелой и неблагодарной работы, тогда как размахивать ярким знаменем перед разъяренным быком кому-то точно вот показалось куда поболее эффектным и должным занятием.
А так и произошла революция — словно кровавая коррида на потеху всему остальному миру.
И ведь падение былого царизма явно еще обернулось крушением всякой привычной человечности и самого элементарного здравого смысла.
А между тем всего этого было возможно же избежать, если бы меньше левые интеллектуалы несколько меньше мечтали о некоем далеком грядущем и больше вот думали о том, как и впрямь-то на деле улучшить наше нынешнее настоящее.
Причем главным условием успеха было бы сколь еще достойное же укрепление вполне реальных связей внутри общества — такого общества, которое ощущало бы себя единым целым и потому могло бы двигаться вперед на редкость уверенно и вполне согласованно.
А из всего этого само собой следует именно тот наиболее простой вывод: подлинное преобразование отношений между просвещенным обществом и народом требовало прежде так всего отказа от до чего еще самодовольного превосходства одних над другими.
Но на это вовсе никто не был готов, а в том числе даже и те, кто с виду казался именно тем еще наиболее нравственно требовательным.
Сложившийся веками порядок вещей, глубоко укорененный в самой ткани общественной жизни, слишком многих вполне так устраивал.
Он являл собой как есть вот устойчивый и привычный облик государства, сколь давно погруженного в море повседневной, почти узаконенной коррупции.
121
Однако все это ровным счетом ничего не говорит о самом народе.
Слишком многое определяется не врожденными человеческими качествами людей, а сложившимися веками общественными укладами, которые, в свою очередь, являются плодом множества исторических процессов, а вовсе не того, что в данный момент творится в голове у условного Джона или Ивана.
Поэтому народ нельзя рассматривать как некую безликую массу, будто бы заслуживающую собственного бедственного положения.
Упрощенные формулы обобщенного типа — вроде привычного изречения о том, что «всякий народ достоин своего правительства», — не учитывают глубины исторического развития.
Они лишь выпячивают прямолинейные истины, годные разве что для плоской, двухмерной книжной реальности.
Но подлинная жизнь существует не только в трех измерениях — у нее есть еще и время, медленно и неумолимо текущее из прошлого в будущее, связывающее причины и следствия в цепь, уходящую далеко за пределы человеческой памяти.
В дореволюционной России у огромного числа людей почти не было гражданских прав.
Многие обыватели просто не могли понимать, что приводит в движение сложный механизм общественных процессов.
Их уделом был тяжелый физический труд — изнуряющий, унизительный, болезненно подавляющий всякое чувство собственного достоинства.
И именно эта веками накапливавшаяся затаенная злоба на несправедливую и беспросветную жизнь и толкала людей к бунту.
Любые перемены казались благом для того, кого долгие поколения не считали полноценным человеком, а тех, кто осмеливался протестовать против существующего порядка, безжалостно усмиряли казацкой нагайкой.
В подобных условиях вполне естественно, что любой громогласный агитатор, способный разжигать страсти и направлять человеческое отчаяние, начинал восприниматься как пророк и носитель высшей правды.
Разум же среди всеобщего невежества ценился мало.
Его авторитет зависел не от силы логических доводов, а от силы страсти, звучащей в словах. Убедительность определялась не стройностью мысли, а напором убежденности.
122
Зло и впрямь порой умеет говорить необычайно ярко и убедительно.
Оно подчас заявляет о себе шумно, страстно, почти празднично — словно сама его безудержная эмоциональность уже так послужит доказательством всей его правоты.
И из него наружу сколь откровенно по временам выплескивается целая буря чувств, ослепляющая сознание.
Ну а также вот и дикие инстинкты, облеченные в высокие слова, подчас на деле начинают кому-то казаться сущем же проявлением подлинной жизненной силы.
И на это поддается не только невежественная и растерянная толпа.
На подобное поддается и та интеллигенция, что была воспитана на сладковато-приторном духе книжных идеалов, а потому и склонная принимать проникновенный пафос за саму сущность здравого смысла.
В ее близоруком восприятии эмоциональный напор легко превращается в признак моральной правоты.
И кому-то при этом разом еще начинает казаться, что именно такого «восторженного здравомыслия» и не хватало той самой прежней имперской действительности — опостылевшей, сухой, канцелярски бездушной.
И именно потому все новое, громкое, блестяще-речистое воспринимается как самое долгожданное освобождение.
Но за этакой звучной новизной скрывалась до чего только опасная аморфность.
И ей точно никак нельзя было доверить судьбы миллионов людей без весьма длительной проверки вездесущим временем.
Причем тот исторический отрезок, который попытались прожить в ускоренном и насильственном темпе, оказался лишь разве что грубо отсеченным, кровоточащим ломтем истории — прожитым поспешно, и до сего дня осмысленным крайне поверхностно.
Для вполне реальных дел всегда требуется практическая сметка, а не отвлеченные мечты о безупречно совершенном грядущем.
Без нее даже и самые благие намерения явно так превращаются в наивную иллюзию — в блаженную простоту чистых и страстных сердец, начисто лишенных всякого трезвого разума.
А без него всякое вот переустройство общества становится всего лишь карточным блефом — ширмой, за которой скрываются всякие до чего жестокие политические расчеты.
Громкие слова, лишенные содержания, создают одни лишь величественные иллюзии скорого и самого окончательного преображения жизни, тогда как сама общественная реальность продолжает медленно и тяжело плестись точно тем своим историческим путем.
И ко всему этому прибавлялась еще и тонкая политическая игра.
В нее сколь еще ловко вплетались хитрые приемы управления массами — приемы, которые нередко приписывали «восточной» изощренности, но которые с неменьшим искусством применялись в том числе и европейскими государственными умами.
Некоторым из них хотелось лишь одного — повернуть историю вспять, вернуть привычный порядок, восстановить утраченный контроль.
И для этого народу нужно было позволить до чего наскоро «перебеситься», выплеснуть накопленную ярость, чтобы затем — утомленный и истощенный — он сам добровольно согласился вновь вот надеть свое от века прежнее ярмо.
123
И все ведь тогда, по существу, зависело лишь от одного: кто это именно в тот или иной решающий момент на деле окажется хитрее, наглее и проворнее — в служении тем разрушительным силам, которые стремились перевернуть привычный мир вверх дном.
И именно потому все настойчивее звучала мысль о необходимости возвращения к допетровской старине.
В дореволюционной России дело восстановления жесткой власти все чаще подавалось как вопрос государственной чести — как необходимость возведения на престол могущественного тирана, способного разом навести порядок, обуть страну в добротные лапти и одним движением руки заткнуть рот всем ненавистным либералам.
Для весьма многочисленных сторонников подобного поворота это и впрямь становилось делом почти священным.
Они видели спасение в восстановлении патриархально-патриотического строя — своеобразное «великокняжеское восстановления всего того светлого и былого», вполне как-никак призванного вернуть обществу всякую вполне утраченную им устойчивость.
Да только осуществить подобный замысел им точно никак не удалось.
И главным образом именно потому, что на троне никак не оказалось достаточно же сильной и харизматической личности, вполне способной воплотить данную волю к реставрации в истово стоящий
