когда образованные люди живут в мире собственных сладостных иллюзий, смертельно опасно искать счастье для народа, не понимая, чем он вообще вот считай ежедневно живет и дышит.
Народ смотрит под ноги и идет по пути, проторенному всеми теми предыдущими поколениями.
И до революции вполне еще следовало менять не форму политического, а сам уж подход к воспитанию будущих поколений.
То есть нужны были не заигрывания с народом, а весьма последовательное отстаивание его законных прав.
Но это потребовало бы тяжелой и неблагодарной работы, тогда как размахивать ярким знаменем перед разъяренным быком кому-то точно вот показалось куда поболее эффектным и должным занятием.
А так и произошла революция — словно кровавая коррида на потеху всему остальному миру.
И ведь падение былого царизма явно еще обернулось крушением всякой привычной человечности и самого так элементарного здравого смысла.
А между тем всего этого было возможно же избежать, если бы меньше левые интеллектуалы несколько так меньше мечтали о некоем далеком грядущем и больше вот думали о том, как и впрямь-то на деле улучшить наше нынешнее настоящее.
Причем главным условием успеха было бы сколь еще достойное же укрепление вполне реальных связей внутри общества — такого общества, которое ощущало бы себя единым целым и потому могло бы двигаться вперед на редкость уверенно и вполне согласованно.
А из всего этого само собой следует именно тот наиболее простой вывод: подлинное преобразование отношений между просвещенным обществом и народом требовало прежде так всего отказа от до чего еще самодовольного превосходства одних над другими.
Но на это вовсе никто не был готов, а в том числе даже и те, кто с виду казался именно тем еще наиболее нравственно требовательным.
Сложившийся веками порядок вещей, глубоко укорененный в самой ткани общественной жизни, слишком так многих вполне вот устраивал.
Он являл собой до чего еще устойчивый и привычный облик государства, сколь так давно погруженного в море повседневной, почти узаконенной коррупции.
121
Однако все это ровным счетом ничего не говорит о самом народе.
Слишком многое определяется не врожденными человеческими качествами людей, а сложившимися веками общественными укладами, которые, в свою очередь, являются плодом множества исторических процессов, а вовсе не того, что в данный момент творится в голове у условного Джона или Ивана.
Поэтому народ нельзя рассматривать как некую безликую массу, будто бы заслуживающую собственного бедственного положения.
Упрощенные формулы обобщенного типа — вроде привычного изречения о том, что «всякий народ достоин своего правительства», — не учитывают глубины исторического развития.
Они лишь выпячивают прямолинейные истины, годные разве что для плоской, двухмерной книжной реальности.
Но подлинная жизнь существует не только в трех измерениях — у нее есть еще и время, медленно и неумолимо текущее из прошлого в будущее, связывающее причины и следствия в цепь, уходящую далеко за пределы человеческой памяти.
В дореволюционной России у огромного числа людей почти не было гражданских прав.
Многие обыватели просто не могли понимать, что приводит в движение сложный механизм общественных процессов.
Их уделом был тяжелый физический труд — изнуряющий, унизительный, болезненно подавляющий всякое чувство собственного достоинства.
И именно эта веками накапливавшаяся затаенная злоба на несправедливую и беспросветную жизнь и толкала людей к бунту.
Любые перемены казались благом для того, кого долгие поколения не считали полноценным человеком, а тех, кто осмеливался протестовать против существующего порядка, безжалостно усмиряли казацкой нагайкой.
В подобных условиях вполне естественно, что любой громогласный агитатор, способный разжигать страсти и направлять человеческое отчаяние, начинал восприниматься как пророк и носитель высшей правды.
Разум же среди всеобщего невежества ценился мало.
Его авторитет зависел не от силы логических доводов, а от силы страсти, звучащей в словах. Убедительность определялась не стройностью мысли, а напором убежденности.
122
Зло и впрямь порой умеет говорить необычайно ярко и убедительно.
Оно подчас заявляет о себе шумно, страстно, почти празднично — словно сама его безудержная эмоциональность уже так послужит доказательством всей его правоты.
И из него наружу сколь откровенно по временам выплескивается целая буря чувств, ослепляющая сознание.
Ну а также вот и дикие инстинкты, облеченные в высокие слова, подчас на деле начинают кому-то казаться сущем же проявлением подлинной жизненной силы.
И на это поддается не только невежественная и растерянная толпа.
На подобное поддается и та интеллигенция, что была воспитана на сладковато-приторном духе книжных идеалов, а потому и склонная принимать проникновенный пафос за саму сущность здравого смысла.
В ее близоруком восприятии эмоциональный напор легко превращается в признак моральной правоты.
И кому-то при этом разом еще начинает казаться, что именно такого «восторженного здравомыслия» и не хватало той самой прежней имперской действительности — опостылевшей, сухой, канцелярски бездушной.
И именно потому все новое, громкое, блестяще-речистое воспринимается как самое долгожданное освобождение.
Но за этакой звучной новизной скрывалась до чего только опасная аморфность.
И ей точно никак нельзя было доверить судьбы миллионов людей без весьма длительной проверки вездесущим временем.
Причем тот исторический отрезок, который попытались прожить в ускоренном и насильственном темпе, оказался лишь до чего грубо отсеченным, кровоточащим ломтем истории — прожитым поспешно, и до сего дня осмысленным крайне поверхностно.
Для вполне реальных дел всегда требуется практическая сметка, а не отвлеченные мечты о безупречно совершенном грядущем.
Без нее даже и самые благие намерения явно так превращаются в наивную иллюзию — в блаженную простоту чистых и страстных сердец, начисто лишенных всякого трезвого разума.
А без него всякое вот переустройство общества становится всего лишь карточным блефом — ширмой, за которой скрываются всякие до чего жестокие политические расчеты.
Громкие слова, лишенные содержания, создают одни лишь величественные иллюзии скорого и самого окончательного преображения жизни, тогда как сама общественная реальность продолжает медленно и тяжело плестись точно тем своим историческим путем.
И ко всему этому прибавлялась еще и тонкая политическая игра.
В нее сколь еще ловко вплетались хитрые приемы управления массами — приемы, которые нередко приписывали «восточной» изощренности, но которые с неменьшим искусством применялись в том числе и европейскими государственными умами.
Некоторым из них хотелось лишь одного — повернуть историю вспять, вернуть привычный порядок, восстановить утраченный контроль.
И для этого народу нужно было позволить до чего наскоро «перебеситься», выплеснуть накопленную ярость, чтобы затем — утомленный и истощенный — он сам добровольно согласился вновь вот надеть свое от века прежнее ярмо.
123
И все ведь тогда, по существу, зависело лишь от одного: кто это именно в тот или иной решающий момент на деле окажется хитрее, наглее и проворнее — в служении тем разрушительным силам, которые стремились перевернуть привычный мир вверх дном.
И именно потому все настойчивее звучала мысль о необходимости возвращения к допетровской старине.
В дореволюционной России дело восстановления жесткой власти все чаще подавалось как вопрос государственной чести — как необходимость возведения на престол могущественного тирана, способного разом навести порядок, обуть страну в добротные лапти и одним движением руки заткнуть рот всем ненавистным либералам.
Для весьма многочисленных сторонников подобного поворота это и впрямь становилось делом почти священным.
Они видели спасение в восстановлении патриархально-патриотического строя — своеобразное «великокняжеское восстановления всего того светлого и былого», вполне так призванного вернуть обществу всякую вполне утраченную им устойчивость.
Да только вот осуществить подобный замысел им точно вот никак не удалось.
И главным образом именно потому, что на троне никак не оказалось достаточно так сильной и харизматической личности, вполне способной воплотить данную волю к реставрации в истово стоящий того облик реальной власти.
Без царя, которого они сочли бы достойным, этакие силы оказались попросту вот совсем буквально беспомощны.
И именно так и рухнула вся прежняя Российская империя.
А Советский Союз стал, по сути, одним лишь только новым соединением ее разрозненных обломков — скованных уже иными, но все теми же жесткими цепями единого государственного принуждения.
Стремление восстановить хотя бы подобие единоначалия становилось почти неизбежным.
Слишком уж стремительно распадался тот огромный, архаичный, патриархальный государственный организм, который веками привык существовать под властью одного единственного хозяина всей русской земли и без него он словно бы разом терял саму способность к жизни.
И, пожалуй, именно ради того, чтобы народ сам в панике начал искать недавно сброшенное ярмо, в те холодные дни марта 1917 года на вольную волю и были выпущены из тюрем целые массы отпетых уголовников.
И последствия всему тому оказались вполне предсказуемы.
Само их освобождение почти мгновенно привело к резкому обострению криминальной обстановки в Петрограде — напряжение в городе стремительно нарастало, доходя буквально так до предела.
124
Однако все это ничуть не спасло ту прежнюю империю — напротив, лишь ускорило ее внутренний распад.
Она трещала прямо по швам все сильнее и сильнее.
И тут свою безнадежно роковую роль сыграл и сам Керенский, который, по сути, как раз вот довел и без того деморализованную внутренними настроениями армию почти до полного же развала.
А ведь истина проста: нет дисциплинированной армии — не пройдет и полугода, как не станет и самой страны.
И вот как эти события живописал Деникин в книге «Очерки русской смуты»:
«Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов — операция, получившая в военной среде трагишутливое название “избиения младенцев”. Началось с разговора военного министра Гучкова и дежурного генерала Ставки Кондзеровского. По желанию Гучкова Кондзеровский, на основании имевшегося материала, составил список старших начальников с краткими аттестационными отметками.
Этот список, дополненный потом многими графами различными лицами, пользовавшимися доверием Гучкова, и послужил основанием для “избиения”.
В течение нескольких недель было уволено в резерв до полутораста старших начальников, в том числе 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий».
К этому следует добавить и мнение барона Врангеля, изложенное им в «Записках»:
«Первые шаги Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников — одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен
