созданное человеком.
Однако это вовсе вот не происходит.
Ну а потому — даже воочию увидев никак не мимолетные последствия «демарша подлинной свободы» — люди высоких, но при всем том отчаянно лубочных идеалов все равно никак не откажутся от них до конца своих дней.
И именно этакую логику самого беспощадного революционного самооправдания предельно уж ясно выразил Виктор Гюго в романе «Девяносто третий год»:
«У революции есть враг — старый мир, и она не знает милосердия в отношении его, точно так же как для хирурга гангрена — враг, и он не знает милосердия в отношении ее.
Революция искореняет монархию в лице короля, аристократию в лице дворянина, деспотизм в лице солдата, суеверие в лице попа, варварство в лице судьи — словом, искореняет всякую тиранию в лице всех тиранов.
Операция страшная, но революция совершает ее твердой рукой.
Если при том прихвачено немного и здорового мяса — спросите хирурга: разве удаление злокачественной опухоли обходится без потери крови?
Разве не тушат пожара огнем?
Кровь и огонь — необходимые и грозные предпосылки успеха.
Хирург походит на мясника, целитель может иной раз показаться палачом.
Революция свято выполняет свой роковой долг.
Пусть она калечит — зато она спасает.
Вы просите у нее милосердия для вредоносных бацилл?
Она не склонит к вам слух.
Прошлое в ее руках — она добьет его.
Она делает глубокий надрез на теле цивилизации, чтобы открыть путь будущему здоровому человечеству.
Вам больно? Ничего не поделаешь.
Сколько это продлится? Столько, сколько длится операция.
Зато вы останетесь живы.
Революция отсекает старый мир —
и отсюда кровь, отсюда девяносто третий год».
127
Вот она — та самая сколь отвратительная демагогия, что безапелляционно и окончательно выносит смертный приговор всему тому, что объявлено якобы так раз и навсегда безвозвратно ушедшим в прошлое.
И именно как раз потому и был объявлен беспощадный бой всему дореволюционному укладу жизни — словно бы он уже сам по себе вполне являлся неким до чего безумно продолжительным историческим преступлением.
Причем всякие те люди, кто со сколь яростным же пафосом несли свой революционный вздор, неизменно были исполнены почти так всепоглощающего презрения к простой, будничной, ничем неприкрашенной житейской правде.
А между тем истерзанное веками социальных пороков тело общества ничем уж принципиально не отличалось от тела самого отдельного больного человека.
И тому и другому для полнейшего выздоровления прежде всего были ведь необходимы покой и тишина — а вовсе не исступленная борьба за некое абстрактное всеобщее счастье.
Но именно эту простую мысль явно так и следовало вовремя принять во внимание.
И осенить она могла лишь тот ум, который был бы полностью свободен от полусознательных, восторженных литературных грез о мире, где будто бы явно вот ныне не существует столь плотного, неразрывного сплетения добра и зла.
Причем как раз того еще самого сплетения, которое порой вовсе и невозможно будет рассечь, совсем не разрушив все ведь живое.
И что уж еще из этого следует?
Да только лишь то одно: подлинное совершенствование всей общественной жизни может быть только вот созидательным, постепенным и органическим — а не сокрушительно разрушительным.
Иное будет возможно разве что только при самом планомерном вмешательстве некоей внешней политической силы.
Но и тогда любой весьма положительный результат будет мыслим разве что при том самом одном условии — если ее намерения действительно так безупречно свободны от корыстных и властолюбивых амбиций.
А подобное случается чрезвычайно же редко.
Попытка же в одно мгновение преобразить всю окружающую действительность откуда-то изнутри — это удел лишь тех, кто обитает в розовых снах, беспечно паря среди светлых фантазий, не имеющих совсем ничего общего со всякой подлинной реальностью.
И именно под градом исступленной ярости, под потоком почти нечленораздельных криков негодования чаще всего и рушится все то, что было действительно светлым и жизнеспособным.
128
И чем же в конечном счете могла закончиться вся эта дикая мешанина бойких мнений, непримиримых страстей и взаимного отрицания истинной ценности мыслей и позиций противоположной стороны?
И это чисто ведь на почве самой крайней нетерпимости к чужим взглядам, а точно также и на почве столь весьма безапелляционно отстаиваемых убеждений, произносимых с пеной у рта, и возникла затем та самая власть, для которой всякое инакомыслие становилось не просто ошибкой — а самым прямым проявлением вражеского заговора.
А с врагами, как известно, никак не церемонятся.
Впрочем, какого-либо более светлого будущего России сама логика революционных событий еще изначально вовсе совсем уж не предвещала.
То есть в тот исключительно так краткий переходный период у руля государства оказались люди чрезвычайно громогласные, но при этом сколь болезненно щепетильные — те самые чистоплюи, для которых сама мысль о пролитии крови по их собственному приказу была почти уж никак абсолютно невыносима.
И это при том, что для вполне должного сохранения реальной политической власти ее, как то ни будет парадоксально, до чего уж нередко приходится удерживать именно силой.
Власть, полностью лишенная способности к принуждению, перестает быть хоть сколько-то властью.
Другое дело, что суровое насилие должно быть исключительно вынужденной реакцией на явный вызов — а не органической частью совершенно же повседневной революционной реальности.
И именно как раз для того, чтобы никак не допустить превращения насилия в самую обыденную норму, правительство Керенского и должно было проявить до чего жесткую, почти железную решимость — подавляя буйство разрушительных инстинктов еще в самом их изначальном зародыше.
Но для их белоснежно чистых душ подобная более чем здравая решительность была вот именно что вовсе так и немыслима.
Даже и самая мимолетная мысль о суровом принуждении вызывала у них почти физическую дрожь.
Зато сколь еще бесконечные словопрения, бесплодные дискуссии и снисходительное потакание самым грубым проявлениям общественной стихии давались им совсем безо всякого внутреннего сопротивления.
А впрочем, на подобные занятия членов Временного правительства и подбивать особенно никак явно не требовалось.
Интриги, взаимные обвинения, словесные перепалки и бесконечное повторение чужих лозунгов стали самой естественной формой их фактически каждодневного политического существования.
Их сознание было считай так насквозь пропитано всякой уж интеллигентской отвлеченностью — а буржуазным, формально и ярко, его позже объявили большевики, стремясь представить себя единственной «подлинно народной» альтернативой всяким тем еще кабинетным бюрократам.
И вот он тот весьма характерный пример той самой отчаянно узкой логики, которой руководствовалось то самое кратковременное и сколь еще быстро потерявшее опору Временное правительство.
Эпизод этот приводится в «Записках» генерала Врангеля:
«Правительство не может допустить пролития русской крови, — ответил мне Самарин. — Если бы по приказанию правительства была пролита русская кровь, вся моральная сила правительства была бы утеряна в глазах народа"».
129
Народ — это вовсе не одна лишь безликая, ослепленная яростью масса совершенно невежественных людей.
В нем всегда есть и иные начала — спокойные, созидательные, человеческие.
И потому простой народ следовало бы, по мере сил, ограждать от безумия той толпы, что бурлит примитивными инстинктами и живет одной лишь только слепой разрушительной стихией.
Однако вот для того чтобы подчинить себе совсем уж разбушевавшуюся общественную силу, требовалась не мягкость, а суровая и быстрая решимость.
В такие минуты проливаются не чернила — проливается кровь, ибо, при данных обстоятельствах, никакого иного выбора вовсе уж не остается.
Для восстановления хоть какого-либо должного порядка власти подчас приходиться идти на меры до чего ведь чрезвычайные, даже драконовские.
Ибо слепая энергия масс, внезапно пробудившихся от вековой неподвижности и ощутивших в руках силу могущую враз разнести все вокруг вполне способна за считанные же дни разрушить больше, чем любая внешняя армия, действующая по строгому военному уставу и под началом рассудительных командиров.
И потому своя родная армия — по самой своей природе — может, а впрочем и должна вмешиваться тогда, когда гражданская жизнь полностью выходит из-под всякого контроля, то есть когда привычные рычаги воздействия полностью же перестают хоть как-либо действовать и хаос начинает пожирать сам себя.
Да только вот те люди, которые в марте 1917 года получили в свои руки власть, более чем неизменно руководствовались всякими так отвлеченными принципами и книжными представлениями о нравственной чистоте народных избранников столь победоносно вознесенных на самый верх революционной стихией.
Ну а именно потому для их крайне разгоряченного сознания подобные действия явно уж казались вовсе совсем исключительно недопустимыми.
Да и вообще почти всем министрам Временного правительства и впрямь еще представлялось куда только значительно уж благороднее и нравственно безупречнее совсем не укреплять государственную силу, а весьма тщательно вычищать сами следы прежнего самодержавного порядка.
И именно как раз ради этого они столь настойчиво разрушали ту силовую структуру, которая явно была при случае способна к самым решительным, самостоятельным — и потому для них весьма же опасным — действиям.
Как представляется автору этих строк, одним из скрытых мотивов смещения высшего военного командования было то самое весьма последовательное стремление Керенского максимально раздробить и ослабить действующую армию — чтобы она, не дай Бог, не превратилась в силу, способную однажды вот свергнуть вслед за царем и его самого.
130
Даже стоя на самом краю разверзшейся бездны, люди, сколь поразительно же беспомощные во всяком смысле более чем должного понимания всего того действительно происходящего в их стране столь же беспечно продолжили вести себя так, словно вокруг ничего по-настоящему страшного явно не происходит.
Послушные чужой воле, словно марионетки, они по-прежнему были заняты все теми же давними и бессовестными интригами — мелкими, привычными, почти уж совсем между тем инстинктивными.
А между тем тогда разом рушился целый мир всей той былой культуры и разума.
Генерал Антон Деникин в своих «Очерках русской смуты» писал об этом с горечью почти бессильного очевидца:
«Генерал Алексеев с неподдельной горечью рассказывал печальную историю прегрешений, страданий и доблести былой армии, “слабой в технике и сильной нравственным обликом и внутренней дисциплиной”.
Как она дошла до “светлых дней революции” и как потом в нее, “казавшуюся опасной для завоеваний революции, влили смертельный яд”».
А ведь так тогда гибла не только военная сила государства — гибла всякая его внутренняя опора.
Армия, державшаяся прежде на дисциплине, чести и привычке к порядку, оказалась фактически разрушена не столько
