которых назначены новые, без учета старшинства.
Мера эта была глубоко ошибочна.
Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, нередко державшихся лишь благодаря связям.
Но одновременная смена столь огромного числа начальников отдельных частей и высших войсковых соединений, да еще в столь ответственное время, и замена их людьми, чуждыми этим частям, не могла не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии».
125
А между тем всякий опытный врач, когда ему приходится лечить гнойник, а в особенности застарелый, весьма неизменно действует с самой так крайней осторожностью.
И будет он выверять каждый надрез, чтобы не нанести больному вреда еще куда большего, чем сама болезнь.
Но над здравым смыслом российских либералов всегда вот властвовали прежде всего книжные идеалы, а потому и руководствовались они в своей практической деятельности совсем так иными принципами.
Хотя уж совершенно то очевидно: если безжалостно вырезать гниль из тела, словно оно испорченное яблоко, неизбежно прольется до чего немало здоровой крови.
Повредятся нервные окончания, совершенно ослабнет и без того истощенный организм, а это откроет ворота любой инфекции, пришедшей извне.
И совсем не случайно прав был Пришвин, писавший в своих «Дневниках»:
«Вся революция показывает невероятное непонимание демократической интеллигенцией народа и обратно.
По-видимому, первопричина этого непонимания лежит в различии самой веры первых революционеров и веры народа. Большевизм есть общее дитя и народа, и революционной интеллигенции. Большевистский интернационализм ничто иное, как доведенная до крайности религия человечества.
Это и погубило Россию…»
Главной же психологической почвой для яростного уничтожения вполне достойного прошлого стало тяжкое, так и давящее на душу интеллигентское уныние, в котором до сих самых пор как в кривом зеркале отображаются до чего многие былые трагедии отечества, разъедая его вязкую память до чего болезненными рубцами.
А впрочем свою роль тут сыграла и самая та весьма уж чрезмерная восторженность перед книжными идеалами — она ведь тоже сколь нередко делала свою до чего только мрачную работу.
Российская интеллигенция слишком так легко поддавалась очарованию красивых теорий, чтобы хоть сколько-то своевременно распознать самую так ужасающую реальность революционного переворота.
А заметив ее — оказалась вовсе так никак совсем не готова к той настоящей весьма упорной борьбе, предпочитая бегство в мир далеких мечтаний.
Но все в этом мире на деле уж созревает более чем поистине так постепенно.
И вполне уж возможно, что проклятие большевизма и впрямь могло быть снято с лба двадцатого столетия.
Правда вот, конечно, если бы мечтатели не уходили столь уж глубоко в свои грезы, оставляя свой народ безо всякого духовного и политического попечения.
Стремление замкнуться исключительно так в сфере отвлеченно духовного до чего неизбежно рождает черно-белое восприятие мира.
И само уж собой ясно, что в таком мире никак не будет возможен ни диалог, ни компромисс.
А там, где нет никакого согласия, неизбежно вспыхивают конфликты — и именно как раз они затем и оказываются выгодны тем, кто стремится подчинить себе и свет, и тьму.
Тьма духа не только зловеща — она до чего уж отчаянно злопамятна.
Она самым тщательным образом копит старые обиды и не забывает их буквально никогда.
И стоит лишь человеку, долгое время жившему с гноящимися язвами прошлого, получить власть и он почти неизбежно тогда станет зверствовать с убежденностью палача, считающего свою жестокость вполне до конца безупречно же справедливой.
И вот любой, кто потенциально на деле окажется способен отнять у него силу, будет при этом объявлен лютым врагом.
И никакие заверения в лояльности уже тут точно никак не помогут.
Чужой — значит враг.
И будет различается разве что лишь степень вражды.
И это никак не просто заблуждение совсем необразованных фанатиков.
У них были свои вполне полноценно образованные учителя.
Раз уж некоторая часть интеллектуалов, никак не способных объяснить само присутствие столь откровенно затянувшихся и поныне тягот быта с точки зрения морали и логики, объявляла всякое угнетение человека человеком абсолютным злом, которое следует до конца в единый миг уничтожить.
Мысль о компромиссе при этом даже никак вовсе не возникала.
И именно так и появлялось то самое чисто так стайное противопоставление — «мы» и «они».
И пока оно не будет преодолено, совсем так невозможно будет говорить ни о подлинной свободе, ни о равноправии, ни о живом дыхании общественной жизни.
И потому современное существование остается наполненным все тем же до чего только книжно одухотворенным самообманом, недоверием в отдельного человека вышедшего из низов и хроническим отсутствием взаимопонимания со всеми теми, кто не искрит литературною мыслью.
Да даже внутри одного социума люди никак не готовы искать истину вместе с теми, чьи взгляды сколь так и впрямь радикально отличаются от их собственных.
Но именно между столь уж различными умами и необходимо наводить мосты поскольку никак иначе будет вот попросту невозможно построить некий тот новый общий дом для всего человечества.
При этом идеальное общество — где все равны, дружны и счастливы — не возникает попросту как есть само уж собой.
К нему вот ведет один долгий, тяжелый труд, требующий мужества, терпения и готовности «испачкать руки» в грязи крайне так во всем нечистоплотной реальности.
Чтобы вполне надежно очистить этот мир от всей скверны, мало мечтать о чистоте — нужно иметь мужество столкнуться со миазмами крайне грубой общественной грязи.
Но до чего многие предпочитали грезить о сияющем будущем, одновременно так и наполняя сердца людей тоской по всему тому, что доселе к нам само вот никак не пришло, да и вообще вовсе так могло наступить буквально так сразу.
И эти до чего светлые грядущие дни более чем неизменно оставались тем самым прекрасным, но вовсе никак недостижимым видением.
И вот вся их чрезвычайная утопичность до чего упорно так явно отрицалась.
А между тем чувство несовершенства всего этого мира до чего уж больно так и терзало всех тех крайне совестливых интеллектуалов.
И их страдания, словно капли, падали в народную почву, прорастая ростками лютого неповиновения.
Простой люд часто слышал эти стенания — пусть они и доносились до него до чего ведь смутно и издалека.
И постепенно сознательный пролетариат проникся духом ворожбы интеллигенции, вник в суть ее воззваний и вполне так вдохновился ими.
И именно так восторженные песнопения интеллигенции и повели массы к светлому будущему, которое между тем никак так не может наступить без долгой эпохи согласия, примирения и самого так постепенного создания всех должных условий для всеобщего благополучия.
126
Неистовая борьба со всем тем бездушно проклятым прошлым в действительности лишь возрождает его во всей полноте, да еще и явно так во многом его укрупняет, всячески заостряя самые зверские, самодурские и узурпаторские его черты.
И это особенно наглядно, почти вызывающе броско проступало в суровых лицах тех, кто безудержно и бескомпромиссно боролся со всем тем никак неотступным прошлым чисто так якобы во имя полнейшего освобождения народа от всех его вековых цепей.
Ну а на деле разве что за то самое чисто вот грядущее идеологическое оболванивание и порабощение безликих трудовых масс.
И тогда как-никак неизбежно пришло время лютых демагогов.
Тех самых, что так и орудовали словом, словно хамелеон своим длинным языком, беспрестанно же жонглируя догматами новоявленного атеистического вероисповедания.
Причем именно эти суровые борцы за свободу народа с разве что только с еще большей решимостью всецело и принялись искоренять всякие проявления «буржуазной» — то есть просто вот чисто человеческой — взаимной благорасположенности людей друг к другу.
И именно отсюда берут начало те ритуалы демонстративного хамства и ожесточенно тупых издевательств над всякой неординарной личностью.
Но понять все это, по-настоящему взвесить и прочувствовать — значит разом ведь так уж признать самую полную неприемлемость до чего еще резких и разрушительных общественных переломов.
Однако нечто подобное могло бы произойти лишь только в том самом случае, кабы революции начисто разрушали не только живую ткань общества, но и все искусственное, когда-либо доселе созданное человеком.
Однако это вовсе вот не происходит.
Ну а потому — даже воочию увидев никак не мимолетные последствия «демарша подлинной свободы» — люди высоких, но при всем том отчаянно лубочных идеалов все равно никак не откажутся от них до конца своих дней.
И именно этакую логику самого так беспощадного революционного самооправдания предельно уж ясно так выразил Виктор Гюго в романе «Девяносто третий год»:
«У революции есть враг — старый мир, и она не знает милосердия в отношении его, точно так же как для хирурга гангрена — враг, и он не знает милосердия в отношении ее.
Революция искореняет монархию в лице короля, аристократию в лице дворянина, деспотизм в лице солдата, суеверие в лице попа, варварство в лице судьи — словом, искореняет всякую тиранию в лице всех тиранов.
Операция страшная, но революция совершает ее твердой рукой.
Если при том прихвачено немного и здорового мяса — спросите хирурга: разве удаление злокачественной опухоли обходится без потери крови?
Разве не тушат пожара огнем?
Кровь и огонь — необходимые и грозные предпосылки успеха.
Хирург походит на мясника, целитель может иной раз показаться палачом.
Революция свято выполняет свой роковой долг.
Пусть она калечит — зато она спасает.
Вы просите у нее милосердия для вредоносных бацилл?
Она не склонит к вам слух.
Прошлое в ее руках — она добьет его.
Она делает глубокий надрез на теле цивилизации, чтобы открыть путь будущему здоровому человечеству.
Вам больно? Ничего не поделаешь.
Сколько это продлится? Столько, сколько длится операция.
Зато вы останетесь живы.
Революция отсекает старый мир —
и отсюда кровь, отсюда девяносто третий год».
127
Вот она — та самая сколь отвратительная демагогия, что безапелляционно и окончательно выносит смертный приговор всему тому, что объявлено якобы так раз и навсегда безвозвратно ушедшим в прошлое.
И именно как раз вот потому и был объявлен беспощадный бой всему дореволюционному укладу жизни — словно бы он уже сам по себе вполне так являлся неким до чего безумно продолжительным историческим преступлением.
Причем всякие те люди, кто со сколь яростным же пафосом несли свой революционный вздор, неизменно были исполнены почти ведь всепоглощающего презрения к простой, будничной, ничем неприкрашенной житейской правде.
А между тем истерзанное веками социальных пороков тело общества ничем уж принципиально не отличалось от тела самого так отдельного больного человека.
И тому и другому для полнейшего выздоровления прежде так всего были ведь необходимы покой и тишина — а вовсе не исступленная борьба за некое абстрактное всеобщее счастье.
Но именно эту простую мысль явно так
