того облик реальной власти.
Без царя, которого они сочли бы достойным, этакие силы оказались попросту вот совсем буквально беспомощны.
И именно так и рухнула вся прежняя Российская империя.
А Советский Союз стал, по сути, одним лишь только новым соединением ее разрозненных обломков — скованных уже иными, но все теми же жесткими цепями единого государственного принуждения.
Стремление восстановить хотя бы подобие единоначалия становилось почти неизбежным.
Слишком уж стремительно распадался тот огромный, архаичный, патриархальный государственный организм, который веками привык существовать под властью одного единственного хозяина всей русской земли и без него он словно бы разом терял саму способность к жизни.
И, пожалуй, именно ради того, чтобы народ сам в панике начал искать недавно сброшенное ярмо, в те холодные дни марта 1917 года на вольную волю и были выпущены из тюрем целые массы отпетых уголовников.
И последствия всему тому оказались вполне предсказуемы.
Само их освобождение почти мгновенно привело к резкому обострению криминальной обстановки в Петрограде — напряжение в городе стремительно нарастало, доходя буквально до предела.
124
Однако все это ничуть не спасло ту прежнюю империю — напротив, лишь ускорило ее внутренний распад.
Она трещала прямо по швам все сильнее и сильнее.
И тут свою безнадежно роковую роль сыграл и сам Керенский, который, по сути, как раз вот довел и без того деморализованную внутренними настроениями армию почти до полного же развала.
А ведь истина проста: нет дисциплинированной армии — не пройдет и полугода, как не станет и самой страны.
И вот как эти события живописал Деникин в книге «Очерки русской смуты»:
«Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов — операция, получившая в военной среде трагишутливое название “избиения младенцев”. Началось с разговора военного министра Гучкова и дежурного генерала Ставки Кондзеровского. По желанию Гучкова Кондзеровский, на основании имевшегося материала, составил список старших начальников с краткими аттестационными отметками.
Этот список, дополненный потом многими графами различными лицами, пользовавшимися доверием Гучкова, и послужил основанием для “избиения”.
В течение нескольких недель было уволено в резерв до полутораста старших начальников, в том числе 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий».
К этому следует добавить и мнение барона Врангеля, изложенное им в «Записках»:
«Первые шаги Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников — одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен которых назначены новые, без учета старшинства.
Мера эта была глубоко ошибочна.
Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, нередко державшихся лишь благодаря связям.
Но одновременная смена столь огромного числа начальников отдельных частей и высших войсковых соединений, да еще в столь ответственное время, и замена их людьми, чуждыми этим частям, не могла не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии».
125
А между тем всякий опытный врач, когда ему приходится лечить гнойник, а в особенности застарелый, весьма неизменно действует с самой крайней осторожностью.
И будет он выверять каждый надрез, чтобы не нанести больному вреда еще куда большего, чем сама болезнь.
Но над здравым смыслом российских либералов всегда властвовали прежде всего книжные идеалы, а потому и руководствовались они в своей практической деятельности совсем вот иными принципами.
Хотя уж совершенно то очевидно: если безжалостно вырезать гниль из тела, словно оно испорченное яблоко, неизбежно прольется до чего немало здоровой крови.
Повредятся нервные окончания, совершенно ослабнет и без того истощенный организм, а это откроет ворота любой инфекции, пришедшей извне.
И совсем не случайно прав был Пришвин, писавший в своих «Дневниках»:
«Вся революция показывает невероятное непонимание демократической интеллигенцией народа и обратно.
По-видимому, первопричина этого непонимания лежит в различии самой веры первых революционеров и веры народа. Большевизм есть общее дитя и народа, и революционной интеллигенции. Большевистский интернационализм ничто иное, как доведенная до крайности религия человечества.
Это и погубило Россию…»
Главной же психологической почвой для яростного уничтожения вполне достойного прошлого стало тяжкое, так и давящее на душу интеллигентское уныние, в котором до сих самых пор как в кривом зеркале отображаются весьма так многие былые трагедии отечества, разъедая его вязкую память самыми же болезненными рубцами.
А впрочем свою роль тут сыграла и самая та весьма уж чрезмерная восторженность перед книжными идеалами — она ведь тоже сколь нередко делала свою до чего только мрачную работу.
Российская интеллигенция слишком легко поддавалась очарованию красивых теорий, чтобы хоть сколько-то своевременно распознать самую ужасающую реальность революционного переворота.
А заметив ее — оказалась вовсе вот никак совсем не готова к той настоящей весьма упорной борьбе, предпочитая бегство в мир далеких мечтаний.
Но все в этом мире на деле уж созревает более чем поистине так постепенно.
И вполне уж возможно, что проклятие большевизма и впрямь могло быть снято с лба двадцатого столетия.
Правда вот, конечно, если бы мечтатели не уходили столь уж глубоко в свои грезы, оставляя свой народ безо всякого духовного и политического попечения.
Стремление замкнуться исключительно так в сфере отвлеченно духовного более чем неизбежно рождает черно-белое восприятие мира.
И само уж собой ясно, что в таком мире никак не будет возможен ни диалог, ни компромисс.
А там, где нет никакого согласия, неизбежно вспыхивают конфликты — и именно как раз они затем и оказываются выгодны тем, кто стремится подчинить себе и свет, и тьму.
Тьма духа не только зловеща — она до чего уж отчаянно злопамятна.
Она самым тщательным образом копит старые обиды и не забывает их буквально никогда.
И стоит лишь человеку, долгое время жившему с гноящимися язвами прошлого, получить власть и он почти неизбежно тогда станет зверствовать с убежденностью палача, считающего свою жестокость вполне до конца безупречно же справедливой.
И вот любой, кто потенциально на деле окажется способен отнять у него силу, будет при этом объявлен лютым врагом.
И никакие заверения в лояльности уже тут точно никак не помогут.
Чужой — значит враг.
И будет различается разве что лишь степень вражды.
И это никак не просто заблуждение совсем необразованных фанатиков.
У них были свои вполне полноценно образованные учителя.
Раз уж некоторая часть интеллектуалов, никак не способных объяснить само присутствие столь откровенно затянувшихся и поныне тягот быта с точки зрения морали и логики, объявляла всякое угнетение человека человеком абсолютным злом, которое следует до конца в единый миг уничтожить.
Мысль о компромиссе при этом даже никак вовсе не возникала.
И именно так и появлялось то самое чисто вот стайное противопоставление — «мы» и «они».
И пока оно не будет преодолено, совсем уж невозможно будет говорить ни о подлинной свободе, ни о равноправии, ни о живом дыхании общественной жизни.
И потому современное существование остается наполненным все тем же до чего только книжно одухотворенным самообманом, недоверием в отдельного человека вышедшего из низов и хроническим отсутствием взаимопонимания со всеми теми, кто не искрит литературною мыслью.
Да даже внутри одного социума люди никак не готовы искать истину вместе с теми, чьи взгляды сколь и впрямь радикально отличаются от их собственных.
Но именно между столь уж различными умами и необходимо наводить мосты поскольку никак иначе будет попросту невозможно построить некий тот новый общий дом для всего человечества.
При этом идеальное общество — где все равны, дружны и счастливы — не возникает попросту как есть само уж собой.
К нему ведет один долгий, тяжелый труд, требующий мужества, терпения и готовности «испачкать руки» в грязи крайне во всем нечистоплотной реальности.
Чтобы вполне надежно очистить этот мир от всей скверны, мало мечтать о чистоте — нужно иметь мужество столкнуться со миазмами крайне грубой общественной грязи.
Но до чего многие предпочитали грезить о сияющем будущем, одновременно так и наполняя сердца людей тоской по всему тому, что доселе к нам само вот никак не пришло, да и вообще никак не могло наступить буквально сразу.
И эти более чем светлые грядущие дни более чем неизменно оставались тем самым прекрасным, но вовсе никак недостижимым видением.
И вот вся их чрезвычайная утопичность сколь еще упорно как есть на ходу попросту вот отрицалась.
А между тем чувство несовершенства всего этого мира уж больно так и терзало всех тех крайне совестливых интеллектуалов.
И их страдания, словно капли, падали в народную почву, прорастая ростками лютого неповиновения.
Простой люд часто слышал эти стенания — пусть они и доносились до него до чего ведь смутно и издалека.
И постепенно сознательный пролетариат проникся духом ворожбы интеллигенции, вник в суть ее воззваний и вполне вдохновился ими.
И именно так восторженные песнопения интеллигенции и повели массы к светлому будущему, которое между тем никак не может наступить без долгой эпохи согласия, примирения и самого постепенного создания всех должных условий для всеобщего благополучия.
126
Неистовая борьба со всем тем бездушно проклятым прошлым в действительности лишь возрождает его во всей полноте, да еще и явно во многом его укрупняет, всячески заостряя самые зверские, самодурские и узурпаторские его черты.
И это особенно наглядно, почти вызывающе броско проступало в суровых лицах тех, кто безудержно и бескомпромиссно боролся со всем тем никак неотступным прошлым чисто ведь якобы во имя полнейшего освобождения народа от всех его вековых цепей.
Ну а на деле разве что за то самое чисто так грядущее идеологическое оболванивание и порабощение безликих трудовых масс.
И тогда как-никак неизбежно пришло время лютых демагогов.
Тех самых, что так и орудовали словом, словно хамелеон своим длинным языком, беспрестанно же жонглируя догматами новоявленного атеистического вероисповедания.
Причем именно эти суровые борцы за свободу народа с разве что только с еще большей решимостью всецело и принялись искоренять всякие проявления «буржуазной» — то есть просто вот чисто человеческой — взаимной благорасположенности людей друг к другу.
И именно отсюда берут начало те ритуалы демонстративного хамства и ожесточенно тупых издевательств над всякой неординарной личностью.
Но понять все это, по-настоящему взвесить и прочувствовать — значит разом ведь уж признать самую полную неприемлемость до чего еще резких и разрушительных общественных переломов.
Однако нечто подобное могло бы произойти лишь только в том самом случае, кабы революции начисто разрушали не только живую ткань общества, но и все искусственное, когда-либо доселе
