откровенно так жизненно необходим.
Он был полезен именно таким — порывистым, вдохновенным, заражающим толпу эмоциональным накалом, даже если за этим накалом стояла не столько ясная мысль, сколько одно только крайне риторическое опьянение.
И разве трудно понять, что в условиях российской политической неустойчивости так называемые «европейские друзья России» вполне могли сделать ставку именно на подобного человека — красноречивого, амбициозного, впечатляющего, но внутренне никак не соразмерного той самой исторической роли, в которую он оказался силою рока поставлен?
А затем — словно по странной иронии судьбы — его и впрямь вот сумели спасти.
Но уж точно вовсе не как некоего особо ценного суперагента, а, скорее, из чисто сентиментального побуждения как некий Шурик высказался в той уж всем общеизвестной комедии Гайдая кое-кому точно «птичку стало жалко».
Можно совсем так по-разному оценивать данную политическую фигуру, однако при этом свидетельства современников дают достаточно ясное представление: Керенский едва ли подходил на роль некоего тайного сверхигрока большой политики.
Да и сама его должность вовсе не требовала подобного типа личности.
Вот как описывает его генерал Краснов в книге «На внутреннем фронте»:
«Лицо со следами тяжелых бессонных ночей.
Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами.
Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. Френч, галифе, сапоги с гетрами — все это делало его похожим на штатского, вырядившегося на воскресную прогулку верхом.
Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы — короткие, повелительные.
Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено.
Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это “генерал”, которое сыплется в конце каждого вопроса, — ничего величественного. Скорее — больное и жалкое.
Как-то на одном любительском спектакле я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина “Сумасшедший”.
Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу — и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: “все васильки, красные, синие, в поле!”».
В этом описании до чего особенно же ощутима явная двойственность впечатления: внешняя властность — и внутренняя надломленность; жесткость тона — и ощущение болезненной неустойчивости.
Фигура, в которой больше нервного напряжения, чем подлинной силы.
И, пожалуй, именно в этом — ключ к пониманию всей исторической роли Александра Керенского.
132
Мнение Петра Краснова выглядит достаточно продуманным и внутренне до конца обоснованным, а потому его и можно будет без особых колебаний вполне вот принять.
Уж действительно — в эпохи лютой смуты люди сплачиваются вовсе не вокруг самых умных, а вокруг тех, кто быстрее и решительнее других на деле сумел сориентироваться в мутной и тревожной обстановке пасмурного времени.
И лучше всего с этим, как ни странно, справляются именно те самые дешевые политические клоуны — люди без внутреннего стержня, зато на редкость ловкие в угодливости и показной гибкости.
Они умеют раскланиваться перед каждым встречным, подстраиваться под любую силу, мгновенно менять маску — и потому становятся удобными фигурами для самых разных игроков.
Разумеется, такого шута горохового неизбежно начинают дергать за ниточки все, кому только не лень.
Он слишком податлив, слишком легок, слишком пригоден для чужой воли.
Но чтобы по-настоящему удержаться у самого горнила власти, подобному ходячему пугалу необходимо одно:
обрезать все чужие нити, сплести собственную паутину и собрать ее тенета исключительно в своих руках.
А этого невозможно добиться, оставаясь всего лишь политиком-однодневкой — мотыльком, прилетевшим на огонь власти и беспомощно трепещущим в чьих-то чужих, грубых и сиволапых руках.
133
И кстати, вот еще что: французская революционная деятельность, в отличие от российской, во многом от нее весьма заметно отличной, в самом своем начале действительно затлела сама по себе, из внутреннего жара накопившихся противоречий.
И это лишь затем всякую материковую революционную активность на целый век взвешенно и дипломатично оседлали — как никто в этом мире предприимчивые и прагматичные господа англичане.
Тот, кто думает иначе, может вслед за Николаем Стариковым столь же безапелляционно обвинить владычицу морей Англию и в том, что она, находясь на короткой ноге с самим Посейдоном, собственноручно утопила в его пучинах некогда так вовсе непобедимую испанскую армаду.
Иное дело — насколько быстро британские государственные умы сумели распознать ту взрывную природу революции, которая подобно горящему факелу оказалась сколь небрежно же брошенной в пороховой погреб их извечной материковой соперницы — Франции.
С этого момента революция перестала быть лишь внутренним потрясением одной страны и превратилась в явление общеевропейского масштаба, получившее сложную и весьма своеобразную политическую подоплеку.
И потому революционные события XIX–XX столетий почти неизбежно несут на себе отпечаток не только стихийного народного движения, но и куда более тонких, скрытых воздействий.
Виктор Гюго в своем великом труде «Отверженные» лишь вскользь упоминает о загадочных фигурах, словно из совсем нечего возникающих на периферии подобных потрясений:
«Время от времени появлялись люди, хорошо одетые, по виду буржуа; они сеяли смуту и, держась распорядителями, пожимали руки самым главным, потом уходили. Они никогда не оставались больше десяти минут».
134
Конечно, зачем было подобным силам слишком долго «светиться» у всех на виду?
Они действовали иначе — тихо, из тени, совершая свое искрометно-бравое революционное дело, сколь исправно отрабатывая хлеб на службе у прославленной английской короны.
Вот еще одно весьма выразительное свидетельство Виктора Гюго на этот счет.
В его романе «Отверженные» содержатся довольно прозрачные намеки на существование некой организованной и хорошо обученной военному делу силы, которая словно бы и впрямь направляет ход событий, задавая им свой собственный темп и вполне нужный вот мерный ритм:
«Говорили, что общество Друзей народа взяло на себя руководство восстанием в квартале Сент-Авуа.
У человека, убитого на улице Понсо, как установили, обыскав его, был план Парижа.
В действительности мятежом правила какая-то неведомая стремительная сила, носившаяся в воздухе.
Восстание, мгновенно построив баррикады одною рукою, другою захватило почти все сторожевые посты гарнизона.
Меньше чем в три часа, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, повстанцы отбили и заняли на правом берегу Арсенал, мэрию на Королевской площади, все Маре, оружейный завод Попенкур, Галиот, Шато-д’О, все улицы возле рынков; на левом берегу — казармы Ветеранов, Сент-Пелажи, площадь Мобер, пороховой погреб Двух мельниц, все заставы.
К пяти часам вечера они уже были хозяевами Бастилии, Ленжери, квартала Белые мантии; их разведчики вошли в соприкосновение с площадью Победы и угрожали Французскому банку, казарме Пти-Пер, Почтамту.
Треть Парижа была в руках повстанцев».
Разумеется, без внутренних причин будет уж никак невозможно вызвать из самых низменных глубин общества беса революции.
Ни одно внешнее воздействие не способно породить восстание там, где явно отсутствует для того всякий горючий материал.
Но вот то самое уже существующее недовольство — накопленное, стихийное, естественное — можно весьма так умело верную рукою раздуть.
Его вполне можно будет усилить и ускорить при помощи самых разных слухов, намеков, тревожных ожиданий, искусно подогреваемых настроений.
И делается это вовсе не ради самой бури, а ради того, чтобы в решающий момент воспользоваться ею.
То есть действительно можно достаточно так осторожно, почти незаметно, возглавить спонтанное движение масс — не подавляя его, а явно так лишь помогая ему обрести нужную форму.
Вполне так достаточно будет вовремя снабдить толпу знанием того, что ей следует делать дальше, — и тогда стихийность постепенно превращается во вполне так затем верно в самом нужном направлении направляемую силу.
Именно так революция перестает быть одной лишь вспышкой страстей и становится механизмом, действующим по чьему-то чисто внешнему расчету.
135
Однако в том самом вполне уж конкретном российском случае не одни лишь те чисто внешние интриги сыграли свою весьма так сколь так еще весьма немаловажную роль.
Само время — отчаянно ускорившееся, до чего беспощадно же обнажило самую явную слабость государственных механизмов, а именно потому и подорвало основы законности и легитимности Временного правительства.
И следует сказать об этом прямо: Временному правительству, по сути, было уж явно так суждено оказаться лишь временной конструкцией — наскоро возведенной, непрочной, рассчитанной на самый так крайне ограниченный срок всякого вот своего существования.
И главное вся его историческая миссия явно сводилась прежде так всего к весьма так до чего еще короткому продолжению войны — пусть и на самый ничтожный промежуток времени, пока в этом явно так пока сохранялась хоть какая-то внешнеполитическая необходимость.
И, ясное дело, что данная власть вовсе не вся сплошь прогнила и на редкость как есть, до чего еще безбожно пропахла черной души изменой…
Подобное упрощение было бы столь же ложным, как и всякая другая слепая идеализация самих так истоков общественного зла.
Да и вообще коли вот и впрямь допустить наличие некоего очень даже серьезного внешнего влияния на все происходившие в стране события, то явно едва ли, что его организаторы более чем произвольно бы допустили к самым вершинам власти разношерстную толпу явных предателей или дешевых политиков-однодневок.
Подобная конструкция выглядела бы слишком грубо, слишком демонстративно, оказалась бы «шитой белыми нитками» — и разоблачение последовало бы почти мгновенно.
Исторические процессы куда только тоньше.
Они до чего редко строятся на самой так очевидной можно сказать так чисто плакатной карикатуре.
Гораздо чаще власть оказывается в руках людей искренних, но растерянных; честолюбивых, но не готовых к тяжести решений; убежденных, но не обладающих ни твердостью, ни холодной практической сметкой.
И вот именно в этом сочетании искренности, политической наивности и исторической поспешности и заключалась наиболее главная слабость Временного правительства.
136
И вот если бы Временное правительство и впрямь однородно бы состояло из одних тех безбожно вороватых прохиндеев оно бы было разом так отторгнуто всем просвещенным обществом.
То есть само еще собой разумеется, что от данного столь незадачливого правительства до чего
