сразу более чем неизбежно бы отвернулись все здоровые силы российского общества — а их тогда было вовсе не так уж и мало.
Причем существовали они не только вне власти, но и внутри той самой новой государственной конструкции.
Да вот как раз-таки в тех еще самых до чего просторных коридорах якобы отныне вовсе так всенародного же правления.
Однако довольно так быстро обнаружилось то самое исключительно главное: под их вовсе отныне не монаршим престолом никак не оказалось той самой до чего прочной нравственно-этической основы, на которой доселе долгими веками держалась прежняя государственная власть.
Прежняя монархия обладала не только аппаратом управления, но и являлась чисто символическим, почти так сакральным центром притяжения — источником легитимности, укорененным в извечной традиции.
Временное же правительство такого основания явно не имело.
Позднее новые опоры власти все же возникли — но уже на совершенно иной основе.
Не на исторической преемственности, не на традиции, а исключительно на отчаянно восторженной идеологии.
И именно поэтому у так называемых «здоровых сил» огромной Российской державы почти не оставалось шансов на какой-либо весьма так подлинный успех.
Причем вовсе не потому, что сама ведь империя до чего окончательно же совсем прогнила изнутри.
Напротив — она была жива и почти во всем здорова, но при этом столь так жутко изъедена множеством болезненных язв, порожденных десятилетиями никак никем нерешенных общественных противоречий.
Когда же проблемы все-таки пытались разрешать, то чаще всего это делалось только лишь явно наполовину.
А такие половинчатые меры никак не исцеляют болезнь — они только лишь обостряют ее и без того вовсе никак нелегкое течение.
И все те колеса благих реформ так при всем том и увязают в столь отвратительно чавкающей грязи всяческих компромиссов, раздражают общественное сознание и возбуждают весьма болезненный аппетит до чего несусветно сладостных ожиданий.
Возвышенные иллюзии множатся, а вместе с ними растет и целый рой несбыточных надежд, которые рано или поздно неизбежно оборачиваются самым вот явным разочарованием.
137
Юркая, словно угорь, большевистская власть с самого начала своего существования щедро и безоглядно раздавала обещания, наделяя каждого сразу всем, чего он только мог явно вот себе пожелать.
Она без устали сулила невероятно многое, осыпая народ самыми заманчивыми посулами и тем самым покупая души — порой даже не столько обманом, сколько вполне искренней верой самих мелкопоместных фанатиков большевизма в саму возможность самого так несбыточно светлого всеобщего будущего.
Но будущему этому так и не суждено было стать вполне полноценной реальностью.
Единственным по-настоящему ощутимым даром новой власти оказалась почти так ничем не ограниченная свобода всяческих даже и самых наиболее уродливых противоправных действий.
Фактически и впрямь «народная власть» явно так выдала всеобщую индульгенцию: каждому отныне было позволено было до только многое, но никому при этом не было гарантировано главное — безопасность жизни, сохранность чести, неприкосновенность имущества.
Такая свобода несет в себе прежде всего сущее разрушение.
Когда прежние институты власти утрачивают доверие, общество неизбежно начинает жаждать иной опоры — твердой руки, способной восстановить порядок и взять на себя ответственность за управление жизнью страны.
И главное желание людей при этом становится предельно простым: чтобы порядок снова возник — не столь важно, откуда он придет, лишь бы на улицах перестали звучать беспорядочные выстрелы.
Правда чисто так поначалу новообретенная свобода и впрямь могла показаться сущим подобием рая.
Но очень так скоро она обернулась разве что совсем так всеобщим же явным разочарованием.
Слишком так быстро революционная действительность стала источать тягостный запах сколь безнадежного разложения — словно начало распадаться само представление о всяком-то прежнем относительном благополучии.
И дело тут было не только в новых бытовых трудностях, принесенных властью большевиков…
138
Да и слишком так долго играть в безудержную вольницу попросту никак невозможно — даже она в конце концов явно так утомляет всех уж без исключения.
После всякого зловещего разгула социального зла неизбежно наступает момент, когда пора бы остановиться и вспомнить о том, что дальнейшее его продолжение приведет к самому полнейшему краху всего государства.
Но как вообще будет возможно ожидать от общества понимания данных вещей, если у руля стоит человек вовсе же нерешительный, явно так неспособный ни ограничить, ни направить в нужную сторону всю ту до чего еще чертовски разбуженную стихию?
И вот уж чего писал об этом генерал Краснов в книге «На внутреннем фронте»:
«Психология тогдашнего крестьянина и казака была проста до грубости: “долой войну. Подавай нам мир и землю.
Мир по телеграфу”.
А приказ настойчиво звал к войне и победе.
Керенский, который лучше понимал настроение массы, сейчас же учуял эту фальшь, и его контрприказ, объявлявший Корнилова изменником и контрреволюционером, говоривший о тех завоеваниях революции, которые солдатом понимались как своевольничание, ничегонеделание, пьянство и отсутствие какой бы то ни было власти, сразу завоевал симпатии солдатской массы».
139
Корнилову, по сути, катастрофически не хватило именно того, что столь поспешно и безвозвратно выбил у него из-под ног расхристанный и легковесный политический паяц Керенский, — прочной, надежной почвы под его солдатскими сапогами, той самой опоры, без которой невозможно было ни твердо стоять, ни действовать.
Вокруг же новых центров власти — Советов, неизменно клонящихся влево, и бесчисленных комитетов, отвечавших за все и потому вполне ни за что по-настоящему не бывших в ответе.
И уж чего тут только поделаешь все эти до чего суетливые и шумные деятели весьма уж стремительно замесили такую грязную кашу из амбиций, страхов и неведения, что в ней буквально разом утонули всякие остатки прежнего и былого общественного порядка.
За какие-то считаные месяцы эта новая стихия явно успела снизу доверху перепачкать некогда стройную царскую гвардию всею своей самоуверенно невежественной грубостью.
И ту армию действительно вот следовало спасать — но точно вот не тем еще отчаянным и рискованным броском, каким попытался действовать Корнилов, а самым так продуманным и медленным восстановлением дисциплины, постепенным собиранием сил, весьма осторожным возвращением к прежней вот должной устойчивости.
И вот окажись на месте Корнилова человек менее склонный к авантюрному рывку и более терпеливый в расчетах, он уж, вероятно, избрал бы именно такой путь.
Сам же Корнилов был человеком волевым, прямым и мужественным, но, пожалуй, чрезмерно так до чего залихватски уверенным в силе самых так решительных шагов.
Хотя, пожалуй, при несколько иной расстановке политических сил он, вполне возможно, и смог бы привести страну к относительно спокойному берегу.
Но в ту пору под его ногами уже явно так не было никакой более-менее твердой политической почвы.
И не было ее по сразу так нескольким очень важным причинам, главная из которых заключалась в том, что люди нерешительные и растерянные, получив власть, чаще всего способны лишь всячески расшатывать доставшееся им устройство — разбирать, деморализовать, разрушать.
Однако разрушить старый строй — еще не значит стать его самым так полноценным наследником.
Бескорыстный порыв к ломке прежнего порядка сам по себе — палка о двух концах. Чтобы воспользоваться плодами распада, требуются совсем иные качества: расчет, воля к организации, способность создавать новое.
Ни Керенский, ни его весьма расторопные соратники (прежде всего в сущем растерзании всем тех прежних символов власти) подобными качествами, похоже, вообще явно так не обладали.
140
Следует также прямо и безо всяких обиняков разом признать: как ни крути, а товарищ Керенский был именно той до чего широко распахнувшей глаза, вполне искренне же бесстыдной политической марионеткой.
И важно будет подчеркнуть — само его появление на вершине власти в значительной мере выглядело вполне предрешенным кем-то заранее, то есть сколь тщательно рассчитанным и подготовленным чьей-то чисто внешней рукой.
Тем, кто весьма ведь внимательно и обстоятельно изучил российскую действительность откуда-то вовсе со стороны явно так требовалась именно подобная фигура — человек, которого можно было бы безо всяких особых усилий разом ведь водрузить на самую вершину общественной пирамиды.
Задача была предельно практична: внести сумятицу в самую основу некогда мощной и относительно стройно действовавшей государственной машины, расшатать ее внутреннюю логику, подорвать устойчивость судебной системы и превратить исполнительную власть — еще недавно подобную железному механизму — в ржавеющий, бесполезный остов.
Поэтому Николай Стариков, изображающий Александра Федоровича Керенского в своей книге «Кто убил Россию. Революция или спецоперация» чуть ли не в виде столь еще таинственного спецагента, пожалуй, излишне усложняет картину.
Будь Керенский действительно профессиональным агентом влияния — это было бы еще полбеды.
Но в условиях распадающегося идеалистического порядка куда эффективнее действуют не холодные расчетливые интриганы, а именно искренние, страстные и убежденные витии — люди, говорящие от сердца, пусть даже их слова лишены прочной опоры в реальности.
Именно таким верят быстрее всего. Гораздо быстрее, чем любым хитроумным и откровенно циничным манипуляторам.
В подтверждение этого можно привести весьма показательные свидетельства современников.
Вот как описывает ранние парламентские выступления Керенского Владимир Федюк в книге «Керенский»:
«Он всегда слишком нервничал. Не без основания его называли неврастеником.
Голос у него был громкий, чрезмерно резкий, и в речи неизменно звучали высокие, крикливые ноты.
Он никогда не говорил спокойно, и это слушателей порой раздражало.
Вообще слушать его было довольно тяжело. Таким он был уже в своих первых думских выступлениях».
Другой наблюдатель высказывался еще резче:
«Неврастеник, адвокат по профессии, он горячо произносил свои речи, производил впечатление на женский пол и доставлял большое неудовольствие стенографистам под кафедрой, обрызгивая их пенящейся у рта слюною. Многие считали его кретином».
И даже вот внешние его повадки отмечались как странные и нервные:
«Керенский не шел по улице обычной походкой — он почти бежал, на согнутых в коленях ногах, что выглядело необычно и некрасиво».
141
Вся та революция довольно быстро — по историческим меркам уж почти так мгновенно — скатилась к самому дешевому и показному популизму, полностью обезличивающему и человека, и общество.
Она выдвигала требования безапелляционные, грубые, варварски прямолинейные — направленные лишь на то, чтобы слепой силой навязать до чего скоротечные, безумно же радостно провозглашенные совершенно так фатальные перемены.
И именно потому все эти грозные
