карали бы сами солдаты.
Вот что писал обо всем этом страшном явлении генерал Врангель в своих «Записках»:
«К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы».
И Покровский был далеко не единственным белым генералом — бывшим капитаном — из числа подобных «вояк-гуляк».
Таких тогда оказалось довольно же немало.
Это были властолюбивые люди низших чинов, стремительно выбравшиеся наверх, готовые на все — и потому совершенно не склонные разбираться в нужных для этого средствах.
И это как раз они с самой наглой беспечностью столь откровенно праздновали победу, которой еще даже пока вовсе еще не существовало, — и именно потому полностью так они прозевали свой до чего неизбежный же грядущий разгром.
143
Однако при всем том никак нельзя не признать и другого: почти равную долю ответственности за тот самый повседневный, почти привычный уже дикий произвол несли и те, кто по самому складу своего духа был ему полностью так внутренне чужд.
Но сколь же нелепо они тогда молчали — стиснув зубы, смиренно отстраняясь, будто укрываясь за собственной сдержанностью.
Еще в годы мирной и беспечной жизни они с самой так излишней страстностью перечитывали красивые книги, а отчасти именно потому перед лицом крайне невзрачной реальности они и оказались совершенно безгласны.
При этом среди них было довольно-таки немало людей, искренне веривших в старую субординацию и потому до конца сохранявших прежнюю учтивость — вплоть до самой униженной, почти рабской почтительности.
И именно поэтому в тот самый миг, когда следовало действовать решительно и жестко, их руки сами собой опускались по швам.
Причем не только перед теми, кто стоял выше по званию, но и перед теми, кто был весьма так значительно ниже.
Урок Февральской революции оказался усвоен слишком буквально — и слишком бесплотным было то самое яркое ощущение совершенно так внезапно на всех же разом привалившего чувства бесшабашной свободы.
Да уж сколь многие от той революции с самым восторженным придыханием и вправду ожидали чего-то совсем несбыточно нового — почти вот чудесного.
И произошло это главным образом только потому, что слишком вот многие благодушные либералы окончательно позабыли до чего простую истину: все подлинно хорошее в мире прививается воспитанием, а не насилием.
Это уж разве что от всего того воинственно злого, зверски разрушительного и бесчеловечного — ничем иным общество защитить будет именно, что никак совсем невозможно.
144
Однако у довольно-таки многих российских интеллектуалов все уж в конечном счете явно сложилось прямо так скажем вовсе вот именно явно наоборот.
Все светлое, благородное и, казалось бы, несомненно доброе они до чего нередко стремились насаждать более чем поспешно и жестко — силой, суровым нажимом, а вовсе не поощрениями, основанными на самой простой и вполне понятной чисто так житейской человеческой заинтересованности.
Зато вот все то до самого же безумия ярое недобро, что было куда и впрямь поболее грозным и разрушительным, чем все их чистые идеалы, они и поныне готовы останавливать разве что самыми добрейшими увещеваниями да пустыми, совсем беспомощно взывающими к разуму порицаниями.
Какую-либо более-менее элементарную житейскую логику в их поступках можно было заметить разве что тогда, когда речь сколь, несомненно, шла о чьем-то вполне полностью уж именно так личном вот благополучии.
Но ничего подобного вовсе-то совсем никогда не касается тех самых сладостно освещенных прожекторами ожиданий всеобщего счастья — столь же возвышенных, сколь и несбыточных.
И по сей день над множеством светлых умов России до чего вот тяжело довлеют всякие довольно сложные, искусственные и по сути мертворожденные идеалы.
Идеалы, основанные прежде всего на ироническом отрицании самой же житейской правоты — всякий раз, когда она оказывается вовсе так неудобной для всякого возвышенно-чувственного мировосприятия, тех кто предпочитает везде и всюду видеть одни только яркие розовые тона.
Во многом эти люди весьма так сходу почерпнули данный взгляд на вещи именно из добрых, нравственно вдохновенных книг великих русских писателей XIX века.
Но не только оттуда: изощренная, утонченно добродетельная европейская мысль тоже ведь внесла сюда свою весомую — и ничуть так никак совсем не меньшую — долю.
145
А впрочем кто-то ведь, может совсем так не о чем не задумываясь бросить именно ту сколь еще более чем полную горечи реплику: да, было когда-то такое — русские классики всего-то лишь явно стремились, вслед за Петром Великим, сделать Россию полноценной европейской державой.
Книги же, мол, люди разве что неспеша прочитали — и преспокойно поставили обратно на полку, тут же забыв обо всех тех духовных и нравственных ценностях, которые в них столь возвышенно и красноречиво были построчно изложены.
Однако отмахнуться от этого так было вот попросту невозможно.
Мысли и чувства, воплощенные художниками на холсте, выведенные композиторами в той столь удивительно звучащей до чего ведь так и переполненной утонченной нежности гармонии, изложенные писателями на простой бумаге, не растворяются бесследно в воздухе.
Они неизбежно — пусть медленно, почти так незаметно — продолжают жить и действовать, постепенно и планомерно влияя на все последующее развитие общественного сознания.
146
И если уж в качестве более чем самого вот наглядного примера и впрямь обратиться к одному из величайших мэтров классической музыки — композитору Вагнеру, то разве не становится при этом вполне очевидным действительно следующее: достигнув самой подлинной творческой зрелости, этот прославленный виртуоз со временем до чего так весьма заметно переродился в человека мрачного и отчужденного, почти так мизантропа.
А значится, всеми теми сколь еще страстными и безапелляционными идеями Вагнер во вполне известной же мере действительно во многом поспособствовал медленному, но неуклонному формированию немецкого национализма — не как прямой политический деятель, а как художник, чье мироощущение постепенно так явно проникало в духовную атмосферу эпохи.
И вот уж чего именно пишет о нем Марк Алданов в своем историческом романе «Истоки»:
«Вагнер был живым доказательством того, какую грозную опасность могут представлять собой для мира великие художники, ничему, кроме себя, не служащие. “Неисповедимы пути Божии”, — привычной мыслью, привычным сочетанием слов отвечал себе Лист».
147
А между тем все те привычные и будто бы самоочевидные формулы мышления нисколько не уберегли мир от его мертвенно-бледного безумия.
И путь к человеческим сердцам оно нашло прежде всего благодаря тому, что чужие идеи стали несравнимо доступнее — проникали к самым разным людям, различным по уровню образования, духовного опыта и внутренней зрелости, но одинаково восприимчивым к мощному воздействию чужого духовного наследия.
Когда-то широкие народные массы были знакомы с письменным словом лишь в его наиболее простых формах — насыщенных чувствами, но скудных рассудочной глубиной.
Это были сладкозвучные баллады, легкая светская литература, повествования, почти не касавшиеся сложных философских вопросов и едва затрагивавшие реальные противоречия общественной жизни.
Так было в относительно спокойные времена.
Но с наступлением новой, тревожной эпохи многое изменилось.
Именно тогда мировоззренческие крайности, подобные тем, что звучали в идеях Вагнера, стали той самой «глиной истории», из которой жестокое время — время, дышавшее в лицо солдату удушливыми газами, — принялось лепить новых людей, новых идолов и новые трагедии.
В этом смысле духовная атмосфера эпохи, насыщенная войной, унижением, страхом и озлоблением, оказалась куда более мощной кузницей сознаний, чем любые отвлеченные теории.
Ненависть, доведенная до мировоззрения, не возникает в пустоте — она вызревает там, где человеческое существование само становится предельно обесцененным.
И потому вполне возможно, что радикальное, бесчеловечное мировоззрение Гитлера окончательно оформилось именно в тех тифозных, грязных, пропитанных смертью окопах Первой мировой войны — там, где человеческая жизнь ежедневно превращалась в расходный материал истории.
148
Причем все те наиболее существенные элементы до чего уж безумно зловещего мировоззрения, которое впоследствии весьма наглядно оформилось в идеологию Гитлера, начали складываться в его сознании задолго до начала эпохи двух мировых войн.
Данные веяния столь медленно, но верно до чего еще давно вызревали внутри духовной атмосферы немецкого общества, которое уже и без того оказалось насыщенно всеми теми крайними вот болезненно кичливыми идеями, немалую роль в распространении которых сыграл Вагнер.
Именно его так и застывшее в самом глубочайшем презрении отношение к евреям как раз ведь и стало одним из тех интеллектуальных раздражителей, что вызвали весьма ведь заметное брожение в умах до чего только многих его современников.
Однако само только по себе частное мнение, пусть даже принадлежащее стареющему музыкальному гению, вряд ли могло бы оказать столь разрушительное воздействие, если бы не общий духовный фон эпохи.
А фон этот определялся мощной и всеобъемлющей ностальгией по далекому, почти мифологизированному величию прошлого.
Эта тоска по утраченному героическому миру пронизывала значительную часть немецкой литературы XIX века и постепенно превращалась не просто в культурный мотив, а в особый способ исторического самочувствия народа.
Возвышенный романтизм, некогда воспевавший легенды и героические предания, со временем стал выполнять совершенно иную роль.
Он все настойчивее противопоставлял воображаемое величие прошлого — приземленной, шумной, стремительно разрастающейся городской современности.
И именно это противопоставление и породило в широких слоях германского общества глубоко укорененное внутреннее неприятие всей той их ныне окружающей урбанистической реальности.
Современный мир начинал казаться чем-то чуждым, обезличенным, духовно опустошенным — миром, лишенным подлинной героики.
А там, где действительность воспринимается именно как глубокий духовный упадок по сравнению с тем чисто воображаемым золотым веком, неизбежно уж сам собой возникает соблазн сколь тщательно поискать же виновных в самом так сказать факте нынешнего крайне убогого существования.
И это именно в данном духовном напряжении, а именно между мифологизированным прошлым и крайне так презрительно же отвергаемым настоящим — постепенно и сформировалась та самая почва, на которой позднее и смогли вот прорасти идеи исторического реванша, очищения и «возрождения», принявшие затем самые трагические и бесчеловечные формы.
149
Рыцарские подвиги эпохи крестовых походов, воспетые и преподнесенные как высшая доля, достойная всякого мужчины, и стали той почвой, на которой взошла новая идеология —
