воззвания столь еще откровенно призывали раз и навсегда стереть с лица земли весь прежний мир — окончательно, бесповоротно, а главное безо всякого же остатка.
Прошлое должно было быть не преодолено, а попросту напрочь отныне упразднено.
Подобострастное, исполненное страха подчинение жестоким указам без году неделя самозваных властителей — людей, еще лишь вчера не имевших ни власти, ни ответственности, — и покатило колесо российской истории вниз по самой наклонной плоскости.
То есть туда, где вполне могли вновь воцариться каменные орудия — символ варварства, которое при известном развитии событий вполне еще могло бы занять свое место на гербе той самой чисто гипотетической мировой революции.
Разумеется что это могло бы случиться только, лишь если бы вся та совершенно безрассудная энергия большевизма и впрямь вот действительно распространилась фактически повсеместно.
Но и Белое движение, без всякого сомнения, то же нередко так представляло собой силу столь вот грубую и плотоядную — воинство, не понимающее главного:
народ идет не за самым так влиятельным и осанистым, а за тем, кто обращается с ним более достойно.
А такого лидера у белых точно вот никак тогда не нашлось.
И потому из множества разного цвета хищных стай народ вполне неизбежно выбрал именно тех, кто пообещал больше — и солгал весьма так убедительнее.
То есть тех, кто щедро направо и налево раздавал не блеклые образы суровой житейской реальности, а до чего яркие обещания вовсе так и невозможного личного счастья причем уже фактически завтра.
И главное вполне неизбежное поражение Белого движения во многом было предрешено считай еще заранее — по целому ряду вполне объективных причин.
Среди них — наивные и безнадежные ожидания помощи от союзников, чьи интересы далеко не всегда хоть в чем-либо совпадали с интересами самой России.
И таких надежд было тогда более чем явно уж совсем немало.
А впрочем точно также сказалась и всякая хроническая разобщенность всего вот белого лагеря — этого пестрого конгломерата сил, что были никак не способных ни к единству, ни к какой-либо вполне последовательной политической воле.
Многие из них попросту вот отказывались до чего решительно подавлять всякое общественное зло, надеясь на компромиссы там, где компромисс уже был никак явно вот невозможен.
Наконец, свою роль сыграло и откровенно корыстное стремление достаточно так большого числа людей сколь откровенно нажиться на войне — для них она стала не трагедией, а удивительно так выгодным ремеслом.
И потому на исходе противостояния красных и белых в России сказалось слишком так много самых различных факторов.
И все дело тут прежде всего совсем не в грубой отчаянно мозолистой исторической неизбежности, а именно во всей той недалекости, заносчивости, а то и просто самой элементарной корысти людей весьма разрозненно противостоящих супостату большевизма.
142
Причем если бы высшие начальники Белой армии действительно являли собой самый подлинный образец нравственной чистоты, то отдельных мародеров, без всякого сомнения, на месте карали бы сами солдаты.
Вот что писал обо всем этом страшном явлении генерал Врангель в своих «Записках»:
«К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы».
И Покровский был далеко не единственным белым генералом — бывшим капитаном — из числа подобных «вояк-гуляк».
Таких тогда оказалось довольно же немало.
Это были властолюбивые люди низших чинов, стремительно выбравшиеся наверх, готовые на все — и потому совершенно не склонные разбираться в нужных для этого средствах.
И это как раз они с самой наглой беспечностью столь откровенно праздновали победу, которой еще даже пока вовсе еще не существовало, — и именно потому полностью так они прозевали свой до чего неизбежный же грядущий разгром.
143
Однако при всем том никак нельзя не признать и другого: почти равную долю ответственности за тот самый повседневный, почти привычный уже дикий произвол несли и те, кто по самому складу своего духа был ему полностью так внутренне чужд.
Но сколь же нелепо они тогда молчали — стиснув зубы, смиренно отстраняясь, будто укрываясь за собственной сдержанностью.
Еще в годы мирной и беспечной жизни они с самой так излишней страстностью перечитывали красивые книги, а отчасти именно потому перед лицом крайне невзрачной реальности они и оказались совершенно безгласны.
При этом среди них было довольно-таки немало людей, искренне веривших в старую субординацию и потому до конца сохранявших прежнюю учтивость — вплоть до самой униженной, почти рабской почтительности.
И именно поэтому в тот самый миг, когда следовало действовать решительно и жестко, их руки сами собой опускались по швам.
Причем не только перед теми, кто стоял выше по званию, но и перед теми, кто был весьма так значительно ниже.
Урок Февральской революции оказался усвоен слишком буквально — и слишком бесплотным было то самое яркое ощущение совершенно так внезапно на всех же разом привалившего чувства бесшабашной свободы.
Да уж сколь многие от той революции с самым восторженным придыханием и вправду ожидали чего-то совсем несбыточно нового — почти вот чудесного.
И произошло это главным образом только потому, что слишком вот многие благодушные либералы окончательно позабыли до чего простую истину: все подлинно хорошее в мире прививается воспитанием, а не насилием.
Это уж разве что от всего того воинственно злого, зверски разрушительного и бесчеловечного — ничем иным общество защитить будет именно, что никак совсем невозможно.
144
Однако у довольно-таки многих российских интеллектуалов все уж в конечном счете явно сложилось прямо так скажем вовсе вот именно явно наоборот.
Все светлое, благородное и, казалось бы, несомненно доброе они до чего нередко стремились насаждать более чем поспешно и жестко — силой, суровым нажимом, а вовсе не поощрениями, основанными на самой простой и вполне понятной чисто так житейской человеческой заинтересованности.
Зато вот все то до самого же безумия ярое недобро, что было куда и впрямь поболее грозным и разрушительным, чем все их чистые идеалы, они и поныне готовы останавливать разве что самыми добрейшими увещеваниями да пустыми, совсем беспомощно взывающими к разуму порицаниями.
Какую-либо более-менее элементарную житейскую логику в их поступках можно было заметить разве что тогда, когда речь сколь, несомненно, шла о чьем-то вполне полностью уж именно так личном вот благополучии.
Но ничего подобного вовсе-то совсем никогда не касается тех самых сладостно освещенных прожекторами ожиданий всеобщего счастья — столь же возвышенных, сколь и несбыточных.
И по сей день над множеством светлых умов России до чего вот тяжело довлеют всякие довольно сложные, искусственные и по сути мертворожденные идеалы.
Идеалы, основанные прежде всего на ироническом отрицании самой же житейской правоты — всякий раз, когда она оказывается вовсе так неудобной для всякого возвышенно-чувственного мировосприятия, тех кто предпочитает везде и всюду видеть одни только яркие розовые тона.
Во многом эти люди весьма так сходу почерпнули данный взгляд на вещи именно из добрых, нравственно вдохновенных книг великих русских писателей XIX века.
Но не только оттуда: изощренная, утонченно добродетельная европейская мысль тоже ведь внесла сюда свою весомую — и ничуть так никак совсем не меньшую — долю.
145
А впрочем кто-то ведь, может совсем так не о чем не задумываясь бросить именно ту сколь еще более чем полную горечи реплику: да, было когда-то такое — русские классики всего-то лишь явно стремились, вслед за Петром Великим, сделать Россию полноценной европейской державой.
Книги же, мол, люди разве что неспеша прочитали — и преспокойно поставили обратно на полку, тут же забыв обо всех тех духовных и нравственных ценностях, которые в них столь возвышенно и красноречиво были построчно изложены.
Однако отмахнуться от этого так было вот попросту невозможно.
Мысли и чувства, воплощенные художниками на холсте, выведенные композиторами в той столь удивительно звучащей до чего ведь так и переполненной утонченной нежности гармонии, изложенные писателями на простой бумаге, не растворяются бесследно в воздухе.
Они неизбежно — пусть медленно, почти так незаметно — продолжают жить и действовать, постепенно и планомерно влияя на все последующее развитие общественного сознания.
146
И если уж в качестве более чем самого вот наглядного примера и впрямь обратиться к одному из величайших мэтров классической музыки — композитору Вагнеру, то разве не становится при этом вполне очевидным действительно следующее: достигнув самой подлинной творческой зрелости, этот прославленный виртуоз со временем до чего так весьма заметно переродился в человека мрачного и отчужденного, почти так мизантропа.
А значится, всеми теми сколь еще страстными и безапелляционными идеями Вагнер во вполне известной же мере действительно во многом поспособствовал медленному, но неуклонному формированию немецкого национализма — не как прямой политический деятель, а как художник, чье мироощущение постепенно так явно проникало в духовную атмосферу эпохи.
И вот уж чего именно пишет о нем Марк Алданов в своем историческом романе «Истоки»:
«Вагнер был живым доказательством того, какую грозную опасность могут представлять собой для мира великие художники, ничему, кроме себя, не служащие. “Неисповедимы пути Божии”, — привычной мыслью, привычным сочетанием слов отвечал себе Лист».
147
А между тем все те привычные и будто бы самоочевидные формулы мышления нисколько не уберегли мир от его мертвенно-бледного безумия.
И путь к человеческим сердцам оно нашло прежде всего благодаря тому, что чужие идеи стали несравнимо доступнее — проникали к самым разным людям, различным по уровню образования, духовного опыта и внутренней зрелости, но одинаково восприимчивым к мощному воздействию чужого духовного наследия.
Когда-то широкие народные массы были знакомы с письменным словом лишь в его наиболее простых формах — насыщенных чувствами, но скудных рассудочной глубиной.
Это были сладкозвучные баллады, легкая светская литература, повествования, почти не касавшиеся сложных философских вопросов и едва затрагивавшие реальные противоречия общественной жизни.
Так было в относительно спокойные времена.
Но с наступлением новой, тревожной эпохи многое изменилось.
Именно тогда мировоззренческие крайности, подобные тем, что звучали в идеях Вагнера, стали той самой «глиной истории», из которой жестокое время — время, дышавшее в лицо солдату удушливыми газами, — принялось лепить новых людей, новых идолов и новые трагедии.
В этом смысле духовная атмосфера эпохи, насыщенная войной, унижением, страхом и озлоблением, оказалась куда более мощной кузницей сознаний, чем любые отвлеченные теории.
Ненависть, доведенная до
