глубиной.
Это были сладкозвучные баллады, легкая светская литература, повествования, почти не касавшиеся сложных философских вопросов и едва затрагивавшие реальные противоречия общественной жизни.
Так было в относительно спокойные времена.
Но с наступлением новой, тревожной эпохи многое изменилось.
Именно тогда мировоззренческие крайности, подобные тем, что звучали в идеях Вагнера, стали той самой «глиной истории», из которой жестокое время — время, дышавшее в лицо солдату удушливыми газами, — принялось лепить новых людей, новых идолов и новые трагедии.
В этом смысле духовная атмосфера эпохи, насыщенная войной, унижением, страхом и озлоблением, оказалась куда более мощной кузницей сознаний, чем любые отвлеченные теории.
Ненависть, доведенная до мировоззрения, не возникает в пустоте — она вызревает там, где человеческое существование само становится предельно обесцененным.
И потому вполне возможно, что радикальное, бесчеловечное мировоззрение Гитлера окончательно оформилось именно в тех тифозных, грязных, пропитанных смертью окопах Первой мировой войны — там, где человеческая жизнь ежедневно превращалась в расходный материал истории.
148
Причем все те наиболее существенные элементы как есть уж безумно зловещего мировоззрения, которое впоследствии весьма наглядно оформилось в идеологию Гитлера, начали складываться в его сознании задолго до начала эпохи двух мировых войн.
Данные веяния столь медленно, но верно до чего еще давно вызревали внутри духовной атмосферы немецкого общества, которое уже и без того оказалось насыщенно всеми теми крайними вот болезненно кичливыми идеями, немалую роль в распространении которых сыграл Вагнер.
Именно его так и застывшее в самом глубочайшем презрении отношение к евреям как раз ведь и стало одним из тех интеллектуальных раздражителей, что вызвали весьма так заметное брожение в умах до чего только многих его современников.
Однако само только по себе частное мнение, пусть даже принадлежащее стареющему музыкальному гению, вряд ли могло бы оказать столь разрушительное воздействие, если бы не общий духовный фон эпохи.
А фон этот определялся мощной и всеобъемлющей ностальгией по далекому, почти мифологизированному величию прошлого.
Эта тоска по утраченному героическому миру пронизывала значительную часть немецкой литературы XIX века и постепенно превращалась не просто в культурный мотив, а в особый способ исторического самочувствия народа.
Возвышенный романтизм, некогда воспевавший легенды и героические предания, со временем стал выполнять совершенно иную роль.
Он все настойчивее противопоставлял воображаемое величие прошлого — приземленной, шумной, стремительно разрастающейся городской современности.
И именно это противопоставление и породило в широких слоях германского общества глубоко укорененное внутреннее неприятие всей той их ныне окружающей урбанистической реальности.
Современный мир начинал казаться чем-то чуждым, обезличенным, духовно опустошенным — миром, лишенным подлинной героики.
А там, где действительность воспринимается именно как глубокий духовный упадок по сравнению с тем чисто воображаемым золотым веком, неизбежно уж сам собой возникает соблазн сколь тщательно поискать же виновных в самом так сказать факте нынешнего крайне убогого существования.
И это именно в данном духовном напряжении, а именно между мифологизированным прошлым и крайне же презрительно отвергаемым настоящим — постепенно и сформировалась та самая почва, на которой позднее и смогли вот прорасти идеи исторического реванша, очищения и «возрождения», принявшие затем самые трагические и бесчеловечные формы.
149
Рыцарские подвиги эпохи крестовых походов, воспетые и преподнесенные как высшая доля, достойная всякого мужчины, и стали той почвой, на которой взошла новая идеология — громко бряцающая старым тевтонским железом и столь же настойчиво ворошащая прах давно забытых предков.
Ее практический смысл был предельно же ясен: максимальное расширение жизненное пространство за счет ближайших и далеко не дружественных соседей.
И могло ли то быть хоть как-то иначе, если к началу Первой мировой войны у кайзеровской Германии почти не осталось никаких вполне полноценных африканских колоний, а попытка закрепиться на Дальнем Востоке то же закончилась вовсе так явно никак абсолютно ничем?
Все то хоть сколько-нибудь ценное уже было на редкость надежно, «на совесть», поделено и славно удерживалось сколь расторопными французами и англичанами.
К тому же русский царь, считай вновь безо всяких особых церемоний вмешался в область, исторически ему чуждую, а именно в дела никак уж некогда не суверенной Югославии.
То есть именно туда, где широкое германское влияние до того времени явно еще оставалось сколь же весьма и весьма более чем вполне ощутимым.
150
Спасибо за это немощному старцу Горчакову — и в особенности тем, кто выдвинул именно его на этот столь судьбоносный для всей грядущей истории пост.
Недальновидный дипломатический корпус раз за разом, почти уж с поразительной легкостью, до чего откровенно растрачивал плоды побед, оплаченных великой кровью русского оружия.
И этим неизменно пользовались как откровенные враги российского государства, так и его притворно благожелательные европейские «друзья-союзники».
Их и впрямь до дрожи пугала не столько сама Россия, сколько ее непрерывно растущая мощь.
Причем их тревога лишь усилилась после того, как стало окончательно ясно: лишить Россию выхода к южным морям уж никак вовсе вот не удастся.
151
Крымская война XIX века оставила в этом вопросе сколь неизгладимый след — тяжелую и окончательную отметину в долгой исторической памяти европейских держав.
И все же тогда еще оставалась совсем так никак неразыгранной некая иная, куда только поболее опасная карта — политическое расчленение России на множество мелких извне управляемых сатрапий.
И уж всему тому вполне могли поспособствовать как раз-таки весьма ожесточенные распри и самые ведь бесконечные, по сути до чего и впрямь бесплодные прения среди чрезмерно благодушных и мягкотелых представителей российской интеллигенции.
При этом никто уж тут не возводит напраслину на людей духовно богатых, искренне добрых, по-настоящему образованных, то есть на тех, кто был вполне до конца чист от всякой же вполне сознательной вины.
Да только при всем том сама ведь бесконечная путаница во взглядах на действительность ее совсем безнадежно яростное порицание, то сколь безудержное же восхваление, а чаще самое беспорядочное смешение и того и другого — в конечном счете становилась предметом обсуждения для серой толпы.
До нее, не мытьем так катаньем, лениво докатывались мелкие осколки и отголоски бурных интеллигентских дискуссий.
152
И, кстати, весьма существенному разложению всякой простой и естественной духовности тогда во многом способствовали томные взгляды, устремленные в далекую перспективу — в некое воображаемое, ослепительно светлое будущее.
Оно виделось удивительно добрым и справедливым, но непременно лишенным всех атрибутов старого крепостничества — да и вообще всего того, что хоть сколько-нибудь было связано с сильным российским государством.
Причем речь шла не только о неприятии конкретных порядков, но и о полном отторжении самой идеи государственности, которую многие привычно связывали лишь с одиозной фигурой последнего императора.
Его гибель в результате террористического акта для части дореволюционных либералов представлялась суровым, но необходимым концом самой несвободы — окончательным крушением жестокого деспотизма.
Однако на деле этот шаг стал скорее предвестием конца эпохи разума и законности.
То, что воспринималось как движение вперед, в действительности обернулось откатом назад — к смуте, подобной той, что некогда предшествовала воцарению дома Романовых.
Именно чрезмерность светлых ожиданий и породила затем ту непроглядную тьму, из которой вырос осатанелый большевизм.
Будь этих сладостных грез меньше — возможно, судьба Российской империи в XX веке оказалась бы не столь трагичной.
После свержения законного монарха поднявшая голову анархия не могла сама по себе вскоре угаснуть естественной смертью.
Совершенно очевидно, что ей неизбежно нашлись бы и помощники — те, кто охотно ускорил бы ее разрушительную работу.
Но далеко не всякий новый правитель столь решительно и осмысленно превратил бы великую державу в сырьевую базу для внешнего мира.
Разве не так в итоге и сложилась судьба того государства, которое мы теперь называем бывшим СССР?
153
Он, разумеется, имел с Западом вполне так более чем наглядные и по-настоящему непримиримые разногласия.
И действительно — идеологические вожжи мировой революции совсем недвусмысленно тянули этакую вконец изможденную клячу к бесстыдному и самому вот изнурительному противостоянию, в котором пресловутому «советскому» народу явно доставалась бы роль вечно разутого и голозадого участника.
Но разутым и обутым в идеологические лапти было вовсе не государство, а только лишь до чего еще окончательно обездоленное население.
Предводители жили считай в самом раю, тогда как весь мелкий мусор эпохи стыдливо теснился в крошечных клетушках коммунальных квартир.
И то были разве что те, кто никак не оказался за решеткой по бездушно надуманным и для их родственников совершенно так до чего безутешно вымышленным обвинениям.
Ах да — после столь ведь радостного окончания чудовищно бесчеловечной сталинской эпохи людей, пусть и не сразу, а лишь спустя долгие годы, начали же выпускать из тюрем, расселять из коммуналок, а потому и наступила та самая почти райская благодать, о которой сегодня можно разве что только с горечью ностальгировать — да втайне мечтать о ее самом незамедлительном возвращении.
Да только все дело тут было куда прозаичнее.
Добыча нефти попросту никак не требовала такого количества рабочих рук, какое прежде было необходимо, например, для всех тех лесозаготовок.
Именно поэтому и возникло то довольно уж вполне заметное считай так общегосударственное — для всего того еще «честного народа» самое явное послабление, которое вполне вот и выглядело как столь откровенное проявление большой да что там говорить почти уж будто бы невероятной гуманности, а на деле во многом все - это объяснялось разве что общей сменой внешних реалий.
154
Разумеется, в те теперь уж почти недосягаемо далекие времена никто и представить себе не мог столь еще более чем удручающего исхода.
То есть никто не мог себе такого даже вообразить, что Николай, прозванный Кровавым, в весьма далекой исторической перспективе будет уж затем выглядеть едва ли не светлым ангелом по сравнению с теми, кто в итоге низверг его с общероссийского трона.
Однако вот все те будущие потрясения вполне уж трезво предвидели те, для кого подобное развитие событий казалось едва ли не наилучшим решением той давней, сколь глубоко укоренившейся проблемы.
А проблема та сколь явно заключалась именно в той самой извечной же тревоге перед крайне беспокойным и опасным соседом —
