державы вовсе не требовались многочисленные агенты влияния.
Раз уж всякий, кто с восторгом прославлял просвещенную Европу, почти неизменно считал своим долгом столь же громко и беспощадно поносить все свое собственное — давно опостылевшее и будто бы уже не родное.
Впрочем, дело было не только в этом.
Не менее важным оказалось постепенное, почти полное истощение веры народа в то, что он живет в сильном государстве, ревностно отстаивающем свои интересы и способном разумно распоряжаться собственной судьбой.
А ведь и прежде у народа имелись на этот счет весьма серьезные и во многом вполне справедливые сомнения.
Но в изнурительные годы Первой мировой войны эта вера окончательно рассыпалась в прах.
Если бы самодержавие и вправду пользовалось тогда подлинным уважением, то взбудораженный и мобилизованный народ, вероятно, избрал бы жестко правый, национально ориентированный путь дальнейшего существования.
Однако корыстолюбие, произвол и самодурское братство крепостников слишком уж долго и напрасно ждали своего коронного часа.
Всем своим неуемным рвением они вот как раз сами и создали наиболее главные предпосылки для крушения тех надежд, которые некогда показались им столь уж сладкими, а их дальнейшее осуществление более чем вполне естественным и незыблемым фактом самого недалекого будущего.
Причем все их громкие «песнопения» народ не только услышал — он в конечном счете принял их как руководство к действию.
Правые силы российского общества имели свои вполне так сколь еще определенные цели: они явно стремились возродить идеализированное допетровское прошлое.
Но именно это стремление в конечном счете и стало одним из факторов, толкнувших державу в бездонную пропасть, а именно в столь глубокую пучину безудержной и кровавой вакханалии.
156
И было ли все это считай так заранее предначертано — как некое возмездие за тяжкие грехи всего человечества?
А ведь один из самых тяжких его грехов — то самое празднословие.
Причем оно именно ведь потому столь возмутительно пустое и бесплодное, что зарождается никак не из нужды и страдания, а из сытости, из ленивого довольства, из благодушного покоя, сладко урчащего где-то в самой глубине человеческого существа.
Другим же, пожалуй, не меньшим — а может быть, и куда поболее разрушительным — грехом остается всепоглощающее стремление властвовать: над умами, над пространствами, над судьбами.
И чаще всего желание это распространяется сразу на все — и на духовное господство, и на территориальное.
При этом подобное властвование нередко так оправдывалось всякими благородными словами — будто бы слаборазвитым нациям вполне так несется свет высокой западной культуры, или же там и сям будет распространяется учение, возведенное в ранг почти религиозного откровения, вроде доктрины Карла Маркса.
Но житейская правда, как ни крути, остается при этом сурово простой: стремление к господству над другими народами в той или иной мере было присуще всем великим европейским державам.
Германцы действовали прямолинейно и решительно.
Англичане — тоньше, расчетливее, изобретательнее.
И Австро-Венгрия, будучи частью германского политического мира, также обладала достаточной силой и военным потенциалом, чтобы управлять менее воинственными соседями, не стремясь при этом за некие далекие океаны.
Ну а затем явно началась эпоха их постепенного вытеснения, ну так еще и сколь ведь весьма систематического и повсеместного.
И потому вовсе неудивительно, что данная политика была встречена германцами с тем еще самым откровенным негодованием и ожесточенным сопротивлением — буквально в штыки.
157
Хотя, коли и впрямь-таки разом взглянуть на все совсем безо всяческой дикой претенциозности, то ведь тогда и становится полностью очевидно: первоначальные замыслы европейского передела вовсе не опирались на какие-то заранее в должном уж духе оформленные, всепоглощающие человеконенавистнические теории.
И именно потому, вероятнее всего, затем и понадобилось столь усердно и беспощадно взвинтить немецкий народ — задушить его самыми непомерными, вовсе так непосильными репарациями, а заодно до ранних седых волос совсем уж перепугать германскую буржуазию жуткими призраками российской революции.
И по сей день многим остается не вполне до конца до чего уж и впрямь действительно ясно, почему — это вообще возникла та сколь откровенная необходимость в подобного рода ярких и ослепительных — словно магниевая вспышка фотографа — аргументах для возбуждения всеобщего боевого духа Германии.
А ведь сама потребность в них появилась разве что только тогда, когда страна оказалась униженной, разоренной и фактически отброшенной к самому краю бездны нищеты, да и вообще в широком смысле около вконец разбитого корыта.
После совсем так безнадежно же нелепого для нее окончания Первой мировой войны ей было суровой силой навязано положение, исполненное внешнего блеска дипломатических формулировок, но по сути продиктованное жесткой и беспринципной алчностью победителей.
А именно тех самых союзников по Антанте, чьи личные интересы оказались куда только весьма поважнее всякого будущего европейского равновесия.
Вот тогда-то и возникла насущная потребность в тех до чего хлестких националистических мифах — в идеях о высшей германской расе, о попранном достоинстве, о необходимости самого так незамедлительного исторического реванша.
Но все же было бы самым чрезмерным упрощением считать, будто все это являлось разве что заранее выстроенным и до конца продуманным планом — холодным замыслом, направленным исключительно на то, чтобы разжечь ярость германского общества и впоследствии натравить его на новую, принципиально отныне иную — большевистскую Россию.
Нет, в истории всегда остается место и для более простых, куда менее рационально в некое некому заранее неведомое грядущее так уж подчас даже и поневоле бредущих сил.
Никак не следует забывать и о тех до чего еще самых обыкновенных хищнических инстинктах — тех, что порой вполне уживаются даже вот с внешней утонченностью и культурной изысканностью европейских обществ, столь благопристойных за повседневной трапезой и настолько при этом отчаянно беспощадных в борьбе за силу и влияние.
158
Причем одной из тех наиважнейших же почв, на которой впоследствии и взошли ростки нацистских идеологических фантазий, собственно так было не одно только сколь еще массовое национальное чисто так немецкое самолюбование, что и впрямь нашло пристанище в сердцах сколь еще многих простых германцев.
Нет уж совсем не меньшую роль тут сыграло и самое вдохновенное воспевание героико-патетических образов чисто немецкого духа в романтической литературе XIX века.
К тому же тот еще самый бесславный исход Первой мировой войны принес Германии не только физический голод, но и безумно глубочайшее чувство унижения — унижения нации, привыкшей считать себя культурной, образованной и исторически значимой.
Никак невозможно будет безо всяких же последствий заставить людей, привыкших ко вполне определенному укладу жизни и социальной устойчивости, совсем так внезапно начать существовать в условиях самой ведь крайней нужды и сущего унижения.
Лишенные привычных опор, они до чего еще неизбежно же ищут того самого во всем виновного — и готовы обрушиться на любого, на кого им только строго пальцем укажут.
Тем более что навязанная извне демократия совсем не приносит никаких ощутимых результатов буквально-то в одночасье.
К этому также прибавилось и то сколь откровенно злостное ограбление Германии в начале 1920-х годов — страны, уже и так, считай наполовину разоренной весьма вот длительной войной.
И ясное дело, при таковом стечении сколь еще трагических обстоятельств появление нового тоталитаризма выглядело почти уж вовсе неизбежным, а совсем не так, словно бы он сам собой разом выскочил из некой чисто вот чудовищной же исторической табакерки.
159
И сама жизнь во тьме после тех совершенно так напрасно предпринятых героических усилий неизбежно травмирует и развращает не только широкие массы народа, но и возвышенных душой интеллектуалов, то есть тех самых людей, которые во многом затем и формируют крайне широкое общественное сознание.
Что же касается обывателей, то большинство из них редко задумывается над общественными установками, которые время от времени усваивает их сознание, впитывая и впрямь словно губка все что исходит из уст всех тех новоявленных же вождей.
А впрочем любой человек вообще до чего нередко оказывается поразительно так во всем вот внушаемым.
А потому все его моральные принципы можно вот сравнительно так легко полностью перевернуть с ног на голову — при помощи всякой той еще до чего наглядной агитации, печатного слова, газет и книг, систематически формирующих нужную кому-то картину внешнего мира.
160
А между тем почти так благоговейное преклонение перед всяким успешно растиражированным словом есть не что иное, как идолопоклонство в его новейшей, современной форме.
Одни люди заменили деревянных божков политическими лидерами, другие — теми, чьи произведения с тем еще сколь великим усердием провозглашаются общепризнанно гениальными.
Причем последние зачастую оказываются куда только более опасными — именно потому, что их читают не невежды, а люди думающие, способные к глубокому внутреннему восприятию.
И не случайно Иван Ефремов в романе «Лезвие бритвы» писал о подобных метрах эпистолярного жанра:
«Но есть и другой тип гениев, у которых односторонне развита какая-либо одна способность в ущерб другим.
Вследствие особой концентрации усилий, фанатической одержимости эти люди в чем-либо одном намного опережают среднего человека, но психика их неуравновешенна, очень часто параноидальна.
Такие гении, с одной стороны, полезные члены общества, с другой — трудные в общежитии и нередко опасные».
И действительно — влияние книги на человеческое сознание несравнимо шире, глубже и долговечнее всех устных проповедей прежних эпох.
Написанное слово способно проникать туда, куда не достигает ни голос, ни жест, ни краткий порыв вдохновения.
Но главный вопрос заключается не в самой силе этого воздействия, а в самом главном его направлении.
То есть в том куда это именно направлена вся та мощнейшая обработка человеческой психики, которую осуществляет всякое весьма меткое слово?
И ведь самый так житейский опыт показывает: всякий подлинный духовный рост, достигнутый через чтение, потребует от человека непомерно огромного интеллектуального напряжения и довольно же мучительной внутренней работы — того самого «кровавого пота» души.
А нечто подобное сколь принципиально уж было весьма так отлично от того самого донельзя ведь пассивного созерцания красиво оформленных иллюзий бытия — даже если они созданы гениальной рукой художника или мыслителя.
161
Разумеется, человеку, глубоко и считай уж всей душой сроднившемуся с великим миром литературы, со временем станет куда так полегче действительно проникать в самую глубину до чего суровой сущности всей той так или иначе окружающей нас
