заблуждался, вполне всерьез словно Зевс с небес меча молнии утверждая в своем романе «Отверженные» столь решительно антиэволюционные, почти так фаталистические истины:
«Каждая революция, будучи естественным свершением, заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже обагренная кровью, она выживает. Революция – не случайность, а необходимость. Революция – это возвращение от искусственного к естественному. Она происходит потому, что должна произойти».
Ну и как именно можно будет вполне уж делово возразить на подобную исключительно так на редкость затасканную самоуверенность во всей той до чего строгой исторической неизбежности?
Да вот уж разве что тем самым до чего горьким предупреждением, которое столь еще звонко звучит в романе братьев Стругацких «Трудно быть богом»:
«Ты еще не знаешь, подумал Румата. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр – единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов».
И вот ведь она — та самая беспощадная историческая ирония: революция может всецело разрушить старый порядок, но вовсе не гарантирует рождения нового мира.
Чаще она лишь меняет имена властителей — и вновь запускает в точности то же самое колесо власти, насилия и только лишь еще более раболепствующего подчинения.
173
Но и этого, по сути, оказывается уж явно так еще вовсе вот недостаточно.
Революция почти неизбежно порождает того, кто идет за ней след в след — своего Наполеона, жаждущего не только удержать все то доселе им до чего наспех завоеванное, но и распространить свою власть дальше, обхватить в своих цепких объятьях всю же Европу, а при случае — и все остальные континенты.
И ради этакой «высокой цели» он будет готов положить на плаху войны абсолютно любые человеческие жертвы.
Раз нечто подобное никак не будет представляться ему чем-то вот действительно на деле значимым.
А тем более коли речь идет о народе, который давным-давно перестал быть для властителя чем-либо хоть сколько-то родным и весьма так простецки живым.
Более того — любые страдания общества постепенно становятся для подобного режима почти так официально полностью безразличны.
Лютое беззаконие начинает отныне свершаться именно под знаменем ослепительно светлого добра, но в действительности за громкими словами все чаще будет скрываться самая беспринципная и жестокая ложь.
И тот самый прежний «первичный партийный материал» — те самые убежденные идеалисты, с которых явно уж и начиналось все то движение «строго вперед», — вскоре так затем оказывается полностью вытесненным, а порой и чисто физически уничтоженным.
А на их месте вскоре расцветает нечто вовсе иное: неутолимая жажда обладания, всепроникающий вещевизм, который начинает торговать не только материальными благами, но и самими до чего ныне поблекшими светлыми мечтами.
Причем даже и мир высокой духовности тоже ведь будет отчасти втянут в этакую сколь низменную подмену всяких безупречно истинных ценностей и всегда столь далеких как звезды на небе сугубо нравственных ориентиров.
174
Ну а как оно вообще могло быть иначе?
Ведь почти каждому уже давно казалось вполне очевидным: все это «буржуазно-гнилое», пасторально-безмятежное существование вполне так еще будет необходимо как можно скорее и решительнее заменить чем-либо иным — праведным, идейно чистым, лишенным всякой двусмысленности старого мира.
Причем для самого же планомерного осуществления великих принципов вселенского добра вполне еще следовало прежде так всего пережить любые, сколь угодно тяжелые времена — и, не колеблясь, переступить через всякое зримое зло, лишь бы заветные дни наконец-то во всей полноте своей действительно наступили.
Главное же заключалось в том, чтобы немыслимо суровые нищенские условия нового социального быта ни на мгновение не заслоняли далеких маяков грядущего счастья — всеобщего равенства всех пролетариев земли, то есть тех самых людей, что зарабатывают свой черствый хлеб кровавым потом, столь вот безропотно влача тяжкий хомут повседневного труда.
И ради яркого торжества этого нового будто бы и впрямь предначертанного для неких тех еще грядущих веков рабоче-крестьянского миропорядка было уж ныне дозволено пойти на любую сделку с собственной совестью, а именно той еще светлой сущностью всей же души, что едва-едва заметно где-то вот пока шевелилась в до чего бездонной глубине всякого человеческого нутра.
Правда вполне так оно разумеется, что все — это явно касалось далеко уж не всех, а прежде всего тех, кто более чем вдоволь упивался пьянящим духом бесшабашной анархии.
Но то непомерно огромное население страны никак не могло бесконечно терпеть вакханалию произвола и полного беззакония.
И как раз-таки затем, чтобы данное до чего необъятное человеческое море хоть как-то уж согласилось мирно и безропотно тянуть лямку до чего только ужасающих социалистических страданий, его вот явно и следовало весьма тщательно просеять — через сито самых непрерывных сталинских чисток.
И это именно уж тогда смертные муки ничем не примечательных людей разом и объявлялись весьма так ничтожной платой за то великое, еще только грядущее всеобщее коммунистическое счастье.
175
Но даже и те сколь так весьма суровые лишения, объявленные всего лишь временными и переходными, — лишения, которым на деле не было ни конца, ни края, — довольно уж быстро и основательно подрывали авторитет новой государственной власти.
И главное все эти лютые бедствия уж никак так совсем не являлись и впрямь до чего неизбежным же следствием трудного и постепенного становления якобы вполне вот более совершенной жизни.
Нет — прежде так всего они были самым наглядным результатом поразительно прозрачного неумения большевиков разумно управлять хоть чем-либо еще вообще.
Правда обещать они умели — громко, помпезно, обстоятельно и без всякой устали.
Но все, что хотя бы отдаленно же требовало подлинных знаний, опыта, расчета и трезвого понимания реальности, а не одной лишь слепой веры, неизменно оказывалось вовсе так за пределами их сколь восторженно декларируемой компетенции.
И простой народ довольно скоро это явно так полностью понял.
Он вполне воочью увидел, что за всеми теми многословными обещаниями скрывается одна только звенящая в ушах пустота — и попросту разуверился в них разом и навсегда.
Народ он вполне верно в них распознал ту самую липкую «лапшу на уши», из которой, как известно, никакого супа точно не сваришь.
Вот только уйти от той новой действительности было уже явно так никак невозможно.
Каждый пролетарий отныне оказался скован тяжелыми, почти неразрывными цепями большевистской идеологии — идеологии, чьи ревностные адепты выглядели сущими праведниками лишь перед лицом нищего, обессиленного и беззащитного народа.
Эти холодные оковы краснознаменного быта до того тяжко легли на людские запястья — и именно с этого как раз вот и началась эпоха самого непрерывного насилия над душой и телом всего прежнего, дореволюционного общества.
Народ, разумеется, довольно вскоре поднялся против новых, сурово идейных и беспощадных поработителей.
Но даже весьма многочисленные жертвы при подавлении широких крестьянских восстаний не могут сравниться с тем стремительным и беспощадным перемалыванием деревни, которое принесла с собой коллективизация — уничтожавшая вместе с населением и весь тот прежний никак, непокорный большевикам уклад сельской жизни.
И все это — во имя так называемых безумно светлых идеалов.
И это именно ради них люди вновь уж дошли до самых пределов первобытного отчаяния — до той черты, за которой человек, как в далекие времена каменного века, превратился в съедобную пищу для других людей.
176
И все-таки та исключительно же пресловутая «калекотивизация села» вовсе так не была тем самым разве что ведь единственным источником той на редкость бесконечной человеческой деградации, до которой некогда вполне ведь дошла извечно же тощая советская действительность.
В годы до чего суровой военной поры, как и в лагерях ГУЛАГа, разбросанных по всей стране, каннибализм явно перестал быть чем-то экстраординарным — он становился весьма мрачным признаком своего чисто по-советски людоедского времени.
Но при этом особенно страшной была именно так эпоха бесславной коллективизации.
Во многих деревнях тех беспощадных, ныне почти забытых 1920–30-х годов находили обглоданные человеческие кости — останки съеденных, даже еще заживо порой разделываемых детей.
И те нелюди, кто и вправду довел своих сограждан до состояния первобытных людоедов, наблюдали за этим сверху — с холодной усмешкой взирая на все происходящее в стране, сидя при этом, за своими столами, так и ломящимися от самой утонченной и обильной пищи.
177
Причем подобного рода явления существовали фактически повсеместно — и вовсе не ограничивались какими-то определенными районами страны, как скажем той же вот Украиной, где и впрямь некогда свирепствовал лютый голодомор.
Ибо даже вот до чего наивным представителям народов тундры в те самые ныне почти былинные времена за съеденного оленя нередко и впрямь-таки до чего ведь чисто автоматически грозил тот уж самый всем общеизвестный десятилетний срок.
И был он именно так, словно ведь заранее скреплен тяжеленой сургучной печатью более чем неизбежного же затем приговора.
И вот с каким это глубочайшим чувством горечи обо всем этом пишет Андрей Платонов в своей повести «Котлован»:
«Остаточные, необобществленные лошади грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь».
Все добро в тогдашнем СССР объявлялось исключительно так отныне только лишь большевистским.
То есть, то что прежде принадлежало самым конкретным людям, отныне именем революции безраздельно переходило во владение ее наиболее активнейших служителей — как, впрочем, и все прочее, вплоть до всякого человеческого достоинства и девичьей чести.
Вот небольшой, но весьма так показательный штрих к генеральной линии той самой чисто по-волчьи зубастой партии.
И снова слово Платонову – отрывок из все из той же повести «Котлован»:
«– Ты, как говорится, лучше молчи! – сказал Козлов. – А то живо
