на заметку попадешь!..
Помнишь, как ты подговорил одного бедняка во время самого курса на коллективизацию петуха зарезать и съесть?
Помнишь? Мы знаем, кто коллективизацию хотел ослабить! Мы знаем, какой ты четкий!»
178
Большевики сколь во многом уж представляли собой крайне так до чего напористую и агрессивную породу людей — чаще всего выходцев из городской среды, самозваных и по сути до чего уж крайне поверхностно идеологизированных люмпенов, напрочь так вовсе лишенных всякого нравственного стеснения.
Однако при всем этом были они людьми вполне современными — и потому вряд ли будет справедливо изображать их исключительно невежественными и примитивными тупицами, как это делает Кир Булычев в своем известном романе «Заповедник для Академиков».
Их мышление далеко не всегда ограничивалось одними только пламенными лозунгами или сугубо личной выгодой.
Да и вряд ли подобное было бы возможно, если вспомнить, сколь долгим оказалось то поистине кощунственное и беспощадное господство «товарищей» над и без того многострадальной Россией.
Разумеется, вся эта нескончаемая риторика об освобождении от оков проклятого прошлого служила им прежде всего до чего удобным прикрытием.
Она была большевикам нужна главным образом затем, чтобы оправдать собственные притязания на всеобщее достояние — а вовсе не ради какой-либо подлинно великой или действительно светлой цели.
179
Но стоило ли столь громогласно и безапелляционно утверждать, будто большевики и впрямь разбирались лишь в разрушении самих основ прежней жизни — а во всем остальном представляли собой нечто навроде вчерашних простаков, едва же сошедших с деревенской печи?
Да, на низовых уровнях нередко встречались люди малограмотные, ограниченные и догматически крайне во всем зверски упрямые.
Однако — это вовсе не означает, что высшие руководители государства обладали в точности тем же интеллектуальным уровнем.
Иное дело — характер их мышления.
Даже и при самой несомненной умственной одаренности высших партийных деятелей над ними постоянно довлели сущая серость аппаратной среды и до чего строгий догматический партийный консерватизм.
Они могли быть умными — но развитыми только лишь односторонне, лишенными всякой широты взгляда и внутренней свободы.
И вот именно представители периферийного партийного звена чаще всего и попадались на глаза интеллигенции, производя при этом весьма острое впечатление крайней ограниченности и узости мышления.
И это по ним нередко судили о всей системе в целом — и судили, разумеется, никак не в ее безусловную пользу.
Но подлинным двигателем режима было совсем не ее руководители.
Его основу составляло ненасытное нутро коммунистической олигархии — и здесь уже интеллектуальная утонченность никак не имела какого-либо решающего значения.
Тут главным было ухватистость и способность юлить и лавировать согласно резко подчас изменяющейся обстановке.
Ведь пролетарские правители слуги народа они его самая так неотъемлемая часть только вот и сумевшая выбиться должным образом в люди.
Высшие же чины партии могли быть весьма сообразительными, но косность их мышления и вечное служение идее никак не давали им возможности должным образом исправить общее плачевное положение всей же экономики страны.
Да и вообще оставались они до чего так поразительно далекими от своего собственного народа.
А народ этот до чего беспардонно, считай так среди бела дня уж сколь еще явно обкрадывали весьма многочисленные мелкие властители на местах, для которых данная тирания была ведь самым так мертвым узлом увязана никак не идеей, а высшими благими их чисто житейского существования.
180
Ну а высшие распорядители государственных дел оперировали тогда поистине колоссальными средствами — в масштабах всей той совершенно нищей страны.
Миллиарды валютных доходов, полученных от продажи нефти, проходили через их руки.
И распоряжались они этими средствами без особых колебаний — не столько ради насущных потребностей общества, сколько ради удовлетворения собственных идеологических амбиций.
При этом их взгляд был направлен куда-то вдаль — к абстрактным целям и грандиозным схемам, — но нередко при этом они явно не замечали даже того, что происходило прямо у них вот под самым носом.
В этом, впрочем, нет ничего удивительного.
Власть неизбежно теряет всякую содержательность, когда прежняя идея управления отбрасывается как устаревшая, а новая еще не обрела никакого живого смысла.
После периода безвластия и хаотической анархии наступает время для более чем безотлагательного возникновения жесткого внешнего каркаса — идеологии, которая сковывает массы и придает им кажущуюся стройность.
Самые ревностные ее адепты выходят из огня борьбы, закаленные никак не созиданием, а всемогущим разрушением.
И потому главной осью их внутреннего мира явно так становится именно вот всепоглощающая страсть к уничтожению всякой, даже и едва заметной, контрреволюции.
В условиях столь яростного насаждения новых чисто большевистских реалий здравый смысл и личная инициатива довольно уж быстро оказываются крайне подозрительными — а затем и уголовно наказуемыми.
Разумеется, тут можно возразить: сама по себе высокая идея явное благо.
А ее искажение — лишь одно только следствие человеческой крайне излишней поспешности или полной неумелости.
Мол, большевики слишком рьяно взялись за ее воплощение, слишком прямолинейно стали применять абстрактные философские формулы ко всякой сколь повседневно именно так по своим законам живущей реальности.
Можно в принципе сказать и так.
Но остается вопрос: действительно ли столь старательное «выведение народа из тьмы» вело его именно к свету — или же к совсем так иной, куда поболее организованной форме прежней несвободы?
181
Но все это — не более чем самая так беспардонная иллюзия.
Человечность и цивилизация вовсе не связаны между собой какой-либо сверхпрочной и неразрывной нитью.
Человечность существовала сколь еще задолго до всех тех до чего только сложных форм нынешнего нашего общественного обустройства — и нет никаких серьезных оснований полагать, будто бы современная цивилизация не способна столь же спокойно обойтись без сострадания ко всякому ближнему своему.
Более того, всякое подлинное развитие культуры почти неизбежно вступает в самое явное противоречие с попытками до чего насильственного и приказного ее внедрения.
Культура, прививаемая силой, перестает быть культурой и становится разве что лишь системой внешних форм, лишенных всякого вообще внутреннего смысла.
На Соломоновых островах сегодня уже не едят людей.
Но те самые изысканные и «цивилизованные» европейцы, которые, казалось бы, принесли туда прогресс и просвещение, в свое время до чего беспощадно истребили значительную часть местного населения.
Причем белыми людьми было убито куда больше туземцев, чем те, вероятно, уничтожили и съели своих врагов за многие столетия своей собственной истории.
И ведь в точности то же самое происходило и с духовными мирами некоторых иных вполне полноценных цивилизаций.
Так рушились в небытие культуры коренных американцев.
Так разрушались традиции древней Индии.
Конкистадоры, а затем и британские колонизаторы предстали никак не в виде носителей высшей культуры, а вполне так оказались они фанатиками.
Теми варварами, что были полностью и до конца вот на редкость закоренело уверенными в своем вполне естественном праве огнем и мечом очищать этот мир от всего, что казалось им чуждым или «нечистым».
Во имя веры, во имя порядка, во имя прогресса — но всегда ценой уничтожения того, что доселе существовало задолго так прежде них.
А следовательно вывод - история слишком часто показывает:
цивилизация вовсе не делает человека действительно хоть сколько-то человечнее.
Иногда она лишь вполне вот дает ему более совершенные средства разрушения — и более убедительные оправдания для его осуществления.
182
Да и вообще во всей этой жизни слишком уж многое явно зависит считай от того, как это именно общество на деле ведь истолковывает благие идеи, которыми во все времена был переполнен мир добрых книг.
Книг, где, надо признать, авторы до чего нередко без всякого смущения приукрашивают действительность и прежде всего во имя радости и душевного удобства своего верного читателя.
И именно потому человек, сколь безоглядно преданный художественной литературе, никак не находя в окружающей его жизни почти так никакого сходства с тем до чего ярко выжженным пламенем его воображения книжным идеалом, постепенно только лишь поболее сродняется не с реальностью, а именно с вымышленным миром чьих-то благих фантазий.
Он отступает в него, словно в убежище, чтобы укрыться от чрезвычайно жестокой и беспощадной некнижной действительности своего времени.
И чем глубже становится разрыв между реальностью и чьим-то ярким воображением, тем лишь настойчивее кто-то вот будет искать ответы на те самые до чего только мучительные вопросы — почему это всякая повседневная жизнь так разительно не соответствует тому светлому и благородному бытию, которое так убедительно существует на страницах книг.
И почему это мир поступков и идей, прекрасных и возвышенных, оказывается лишь литературным обещанием, но нисколько так никак не живым опытом.
Однако если такие люди и продолжают искать ответы, то делают они это, как правило, все там же — среди мертвых страниц, изготовленных из когда-то доселе живых деревьев.
То есть как раз посреди бумажных страниц, созданной из начисто разрушенной жизни природы.
А ведь каждое дерево — это целый мир, сложная и тонкая экосистема, в которой в самом так естественном равновесии сосуществуют самые бесчисленные формы жизни.
И потому даже сама материальная основа книги уже несет в себе след уничтоженного живого порядка, а еще и того самого порядка, которого человек до чего тщетно ищет во всяком так более чем куцем и более чем разве что экстрактном содержании.
183
А между тем явно придется со сколь уж довольно усталой настойчивостью разом так вновь указать на одно обстоятельство: если бы не весьма восторженное и почти благоговейное преклонение перед изящно написанным словом, лесные поляны сегодня, вероятно, были бы куда богаче живыми цветами, чем они есть ныне теперь.
Да и вообще древние леса вырубаются под самый корень — в том числе и затем, чтобы из их древесины печатать многотысячными тиражами бесчисленные произведения великого литературного творчества.
Но вместе с тем подлинной природной красоты становится все меньше и меньше.
И вполне можно вообразить, что если бы столь же ревностно культивировалась забота о сохранении живого мира — фауны и флоры, — то полевые цветы и сегодня могли бы расти в том же изобилии, в каком они существовали еще до всякого вот появления нынешнего человека.
Да и вообще всех тех поистине чудесных видов природы, которые столь поспешно вытеснил урбанистический век, могло бы сохраниться значительно больше.
И главное сколь еще многие леса и поля при подобном положении вещей, вполне возможно, так и остались бы чистыми — не
