именно небо над родною страной — небо, что будет отныне очищенное от черных туч прошлого.
То есть именно что ото всякого так до чего еще зловонного наследия рабства, а также и от весьма самодовольного господства тех, кто присвоил себе право стоять выше других.
Кто-то вполне искренне решил вырвать с корнем прошлое и начать все заново с чисто так белого листа.
И то было не серая толпа, а люди — аристократы духа, до чего уж высокие в своих мыслях и устремлениях.
И ведь главное они и впрямь исключительно так искренне желали одного лишь как есть сколь безупречно же поистине наилучшего.
Однако все это было слишком вычурно и абстрактно чтобы на самом вот деле действительно стать более чем доподлинной пользой всего же народа.
Да и сами вот как они есть вполне естественные потребности людей чрезвычайно простого, практического склада ума были при всем том до чего уж совсем бесконечно далеки от крайне разгоряченного сознания тех титанов мысли, в которых неудержимо кипел восторженный энтузиазм самого бескрайнего и безудержного разрушения.
И они и впрямь на деле были вполне готовы разом избавиться от всего того, что вполне наглядно казалось им самым уж вовсе невыносимым пережитком всего того былого угнетения масс.
Ну а самая уж повседневная забота о народе — не в личном, а в широком общественном смысле — оставалась при этом полностью чуждой тем, кто витал в облаках до чего утонченного духовного абсолюта, столь откровенно пресыщенного благами всякого вот возвышенного духовного бытия.
И потому нередко люди образованные, интеллектуально развитые, но чрезмерно восторженные, с жаром требуют гибели какого-нибудь попросту будто бы и впрямь-таки чудовищного общественного зла — словно ядовитого монстра, который, возможно, и вовсе не существует, но вполне отчетливо представляется им сущим воплощением самого предельного ужаса.
189
Причем тут сколь еще явно же следует прежде так всего обратить внимание на одну ту безусловно так на редкость важную закономерность: всякое сияющее благо будущего общественного переустройства почти всегда оказывается прочно привязанным к чему-то вполне конкретному и исторически обусловленному.
То самое добро, призванное низвергнуть извечную нечисть прошлого, может прозываться, например, большевистским или арийским.
Но та самая подлинная человеческая доброта — всеобща.
Она не принадлежит ни одной идеологии и потому нетленна, как и всякая подлинная истина.
И именно здесь кроется одна из главных причин великих бедствий нынешнего человечества.
Создание более-менее реального, вполне осязаемого общественного блага всецело потребует прежде так всего позитивных действий.
Ну а напротив всякие попытки разрушить и осквернить прежние «пантеоны зла» чаще вот всего разве что воспроизводят их — в несколько иной, но нередко еще только поболее уродливой форме.
То есть стоит только «всесокрушающему добру» на деле вступить в борьбу со злом его же средствами — и оно само до чего постепенно вскоре перерождается в новое, еще поболее жестокое недобро.
Ну а чисто поэтому всякое общественное зло следует не растаптывать, а преобразовывать — медленно, трудно, а заодно так еще и крайне последовательно.
Ни ярость, ни мстительная страсть разгневанных масс не способны здраво противостоять широкому и никак не личному злу.
Противопоставить ему будет возможно одно — широкое просвещение, духовно раскрепощающее человека.
Правда оно при этом должно быть не узкоспециализированным, не половинчатое, а именно сколь еще вполне всесторонним.
Именно вот будучи таковым оно и рассеивает мрак в душах людских.
Все остальное куда почаще разве что поболее его до чего вот явно разве что значительнее сгущает.
Да только буквально всякое просвещение при всем том на деле должно быть вполне ведь явно так лишено всякого уж приторного пафоса и восторженной риторики.
Оно никак не должно давить на сознание чрезвычайно воинственной идеологией.
Иначе оно разом так вот вовсе уж перестает быть просвещением движущим народ вперед и превращается всего лишь в куда только поболее утонченную форму всякого насильственно принуждения.
190
Настоящее никак непредвзятое просвещение прежде всего учит мыслить — строго, последовательно и логично обо всем рассуждать.
Тот, кто несет людям свет знания, никак не станет разжигать в них лютую ненависть к тем, кто выше по положению или весьма благополучнее устроен в этой жизни.
Лучшее просвещение никак не подпитывается всякой вот черноротой злободневностью.
Грубой силой навязав обществу должный и будто бы единственно правый путь, конечно, уж можно сравнительно так быстро вот уничтожить чисто внешние проявления вековой безграмотности.
Но все это лишь разве что чисто наружная сторона дела.
Причем точно тем же способом не менее легко будет навязать массам до чего жесткое, примитивное и негибкое мировоззрение.
И вот во время того самого до чего только крутого исторического поворота главные симпатии интеллигенции могут вот оказаться именно на стороне тех, кто поднял на щит самое так мгновенное облагораживание всего и вся.
Причем никто ведь не стал внимательно заглядывать в прорези масок заменяющих лица тем, кто сколь старательно облагораживал все окружающие реалии.
А там между тем было скрыто не одно только ехидное лукавство, но и лукавство идейное, пропитанное чудовищным самовозвышением на пьедестал самых лучших друзей всего мирового пролетариата.
Но тут уж совсем никак не обошлось без тех кто поддержал извне тех, кто стал самим оплотом родины начисто выев всякую ту чисто прежнюю ее сердцевину.
А на подобное можно было решиться лишь тогда, когда реальность попросту никак совсем не видят именно таковой, какова она есть, а воспринимают ее разве что сквозь самую отдаленную розовую дымку совершенно же надуманных о ней представлений.
У кого-то душа может впрямь-таки гореть пламенным энтузиазмом в пепел сжечь все темное прошлое в печи революции.
А она не рассевает тьму, а полностью так наоборот только лишь ее всячески конденсирует и нагнетает.
Свет нового никак не может возникнуть из пепелища старого.
Дом не перестраивают сжигая все его содержимое полностью так совсем дотла.
Причем никто тут не говорит, что общественное зло надо бы именно умасливать, однако насилие внутри единоутробного общества должно быть именно точечным и никаким иным.
Поскольку сколь уж совсем несправедлива ярость, мстящая за унижения далекого или недавнего прошлого, когда ее удары обрушиваются и на тех, кто ничем не запятнан чужой кровью.
Правда вот густая тьма серого невежества никак не различает добрых и злых среди прежних господ — она видит одну безликую массу виновных.
Да только кто это вообще решил, что люди, движимые слепой ненавистью, способны создать действительно новые и достойные человеческие отношения?
Смерть прежнего порядка нередко означает не рождение нового гуманного мира, а возрождение первобытной дикости — лишь прикрытой внешним блеском урбанистической цивилизации.
Главными устоями нового строя становятся фетиши идеологии, а все остальное оказывается отброшено в сторону, словно ненужный груз.
Толпу ведут в некое «будущее» под строгим конвоем — не через тернии к звездам, а через вязкое болото к далеким берегам светлых дней, которые все время остаются лишь где-то разве что на самом далеком горизонте.
При этом непроглядная ненависть к прошлому и приторная ложь о розовом грядущем явно так оказываются самым действенным оружием нынешней власти.
Причем хуже всего то, что сладкая патока иллюзий разогревает и без того возбужденную людскую массу — и она начинает творить совсем уж тогда неведомо что.
Но все это никак не возникает из сущей так пустоты.
Раз с самого еще начала массовое сознание явно так питается обрывками оптимизма, которые ему бросают всякие левые интеллектуалы.
А ведь призывать к общественным переменам можно было и без всего того оглушительного пафоса разрушения.
Поскольку вполне так можно было жить и мыслить несколько иначе.
Истинное искусство, будучи напрочь лишенным всякой прекраснодушной морализаторской цели, само вот по себе никак не является вполне резонной предтечей всего того революционного кошмара.
А все-таки высокохудожественные произведения XIX века со временем действительно стали столь еще явственным пьедесталом, на котором и воздвигли затем фигуру вождя, зацикленного на совершенно безумной идее общемировой переделки.
И те исключительно мрачные годы его всесильного правления вполне ведь оказались сколь удивительно же озаренными яркими огнями торжественно сжигаемого прошлого.
И ведь понятно, что он сумел стать всем будучи по сути своей абсолютно ничем по целому внутренних, а также и внешних чисто политических причин.
Это более чем само собою явно так неоспоримо.
Но вся та официальная государственная идеология сегодняшнего дня формируется несколькими десятками прошлых лет.
И вся тьма нынешних общественных отношений производное того, что колеса духовного прогресса слишком уж сильно увязли в грязище прошлого и от желания подтолкнуть общественную колесницу куда-то далеко вперед проку никакого не будет.
Поскольку перед ней надо выстраивать дорогу, а только потом и толкать ее куда-то строго вперед.
И вот именно мысль и чувство, выношенные в глубине авторской души, на деле способны стать предвестниками более светлых времен — пока еще далеких, но вполне при этом возможных.
Да вот уж действительно приблизить это светлое будущее к серой реальности будут способны только те, кто никак не предается праздным мечтаниям о мире идеальных идей, а вполне так верно обращается к живым и самым насущным вопросам.
И в принципе есть довольно так немало писателей, которые не заостряют внимание на крайних формах зла, но создают выпуклые образы живых людей — со всеми их достоинствами и слабостями.
Они не предлагают поспешных рецептов всеобщего спасения и не сочиняют схем мгновенного освобождения общества всех застарелых вериг его далекого прошлого.
Но есть и другие — для которых борьба с «абстрактным злом» становится главной творческой задачей.
В русской литературе к таким относятся, например, Герцен с его остро поставленным его романом вопросом «Кто виноват?» и Чернышевский с его программной книгой «Что делать?».
Однако было при этом и множество авторов, спокойно и настойчиво сеявших простую человеческую доброту — общую для всех безо всякого исключения.
Ну а яркое, красочное и сочное добро, почерпнутое из книг, призывающих к беспощадной борьбе с абстрактной несправедливостью, неизбежно формирует самые одноплановые и воинственные жизненные приоритеты.
Мечты людей могут быть вовсе так совершенно во всем явно не одинаковы.
Но будущее у человечества все равно раз и навсегда всецело так до конца едино.
191
И все же то как есть безгранично светлое — по крайней мере на бумаге — грядущее, вполне вот сотканное из прекраснейших мечтаний, чаще всего послужит именно тем призывом, что поднимает народные массы на борьбу с некой «лютой нечистью», которую, как оно ныне утверждается,
