постепенность, отвратительна взвешенность, весьма подозрительна осторожность.
Всякая размеренность кажется им самым явным предательством безмерно великой цели.
Но это именно данная безудержная жажда обличения вполне будет способна обрушить крепостную стену, за которой, вполне возможно, веками удерживалось древнее зло и оно было сдерживаемо хотя бы вот и чисто формальными рамками общей культуры и цивилизации.
Но кто-то сколь еще отчаянно спешил, а данная спешка в конце концов обернулась трагедией целой эпохи насильно обращенной куда-то вспять, то есть туда откуда оно вовсе никак до сих самых пор не может вернуться.
А ведь история могла бы пойти совсем иначе, если бы никто до чего поспешно не отравлял совсем так до чего неразвитое народное сознание самой явной убежденностью в его вечном и как есть еще безысходном явном бесправии.
Да только вот засилье сущей несправедливости само по себе никак не исчезнет от всего того яростного крика и гнева.
Причем его и близко не исцелить одними благородными страданиями чьей-то возвышенной души.
Нужен абсолютно иной путь строго во всем созидательный.
Не бесконечное метание грома и молний в сторону власти, а самое последовательное сеяние знаний вместо разбрасывания зерен лютой ненависти.
Ныне существующий порядок, возможно, уж явно во всем разом нуждается именно в некоем и впрямь как есть так относительном изменении.
Но именно так изменении — а не полном и самом тотальном же разрушении.
И народ явно вовсе не следует уж более чем непрерывно подталкивать к тому и впрямь самому так на редкость вот широкому вооруженному восстанию.
Значительно труднее, но зато гораздо уж праведнее — взять на себя труд его просвещения, вполне помочь ему обрести пусть малую, но собственную долю более-менее осмысленной мудрости.
Это — тяжелая, неблагодарная, и главная чисто будничная работа.
Она не сопровождается громкими лозунгами и не дает мгновенного ощущения исторической победы.
Она вполне всерьез уж потребует сколь откровенно до чего беспрестанно рыться и рыться в навозной куче повседневной неразберихи, в бесконечных бытовых проблемах, да и в самом более чем непомерном несовершенстве общечеловеческой природы.
А подобный труд мало привлекателен для тех, кто мечтает о великом и светлом счастье сразу для всех.
Однако до чего еще быстро облагородить жизнь народа попросту никак невозможно.
Правда можно объявить любую идею победившей — и даже испытать краткое чувство внутреннего торжества.
Но от этого лица простых людей никак не озарятся самым уж внезапным просветлением.
Народ он никак не начнет жить лучше от одного лишь сознания, что «ради него все вот ныне так делается».
Истинное изменение приходит медленно — через знание, и долгий опыт, и многолетние усилия совместного же созидательного труда.
И только там, где есть достаточно долготерпения ко вполне планомерному осуществлению чего-то подобного, история уж и перестает только вот ходить по некоему заколдованному кругу.
188
Дореволюционной левой интеллигенции, по существу, был нужен никак не тот вполне и впрямь на редкость благоразумный путь самого же постепенного обновления, а великий очищающий пожар — тот огонь, который должен был разом уничтожить все затхлое, все ветхое, все покрытое плесенью вековой косности и замшелого мракобесия.
И это при том, что на деле народу требовалось нечто совсем уж явно иное.
Ему была нужна та самая никак не отвлеченная, чисто так абстрактная справедливость, а исключительно ведь простая и насущная вещь — сытная пища и теплый, надежный кров.
Однако при этом для тех других куда поважнее было нечто совсем иное, а именно небо над родною страной — небо, что будет отныне очищенное от черных туч прошлого.
То есть именно что ото всякого так более чем весьма зловонного наследия рабства, а также и от весьма самодовольного господства тех, кто присвоил себе право стоять выше других.
Кто-то вполне искренне решил вырвать с корнем прошлое и начать все заново с чисто уж белого листа.
И то было не серая толпа, а люди — аристократы духа, до чего уж высокие в своих мыслях и устремлениях.
И ведь главное они и впрямь исключительно искренне желали одного лишь как есть сколь безупречно же поистине наилучшего.
Однако все это было слишком вычурно и абстрактно чтобы на самом вот деле действительно стать более чем доподлинной пользой всего же народа.
Да и сами как они есть вполне естественные потребности людей чрезвычайно простого, практического склада ума были при всем том уж совсем так бесконечно далеки от крайне разгоряченного сознания тех титанов мысли, в которых неудержимо кипел восторженный энтузиазм самого бескрайнего и безудержного разрушения.
И они и впрямь на деле были вполне готовы разом избавиться от всего того, что вполне наглядно казалось им самым уж вовсе невыносимым пережитком всего того былого угнетения масс.
Ну а самая уж повседневная забота о народе — не в личном, а в широком общественном смысле — оставалась при этом полностью чуждой тем, кто витал в облаках до чего утонченного духовного абсолюта, столь откровенно пресыщенного благами всякого вот возвышенного духовного бытия.
И потому нередко люди образованные, интеллектуально развитые, но чрезмерно восторженные, с жаром требуют гибели какого-нибудь попросту будто бы и впрямь-таки чудовищного общественного зла — словно ядовитого монстра, который, возможно, и вовсе не существует, но вполне отчетливо представляется им сущим воплощением самого предельного ужаса.
189
Причем тут сколь еще явно же следует прежде всего обратить внимание на одну ту безусловно так на редкость важную закономерность: всякое сияющее благо будущего общественного переустройства почти всегда оказывается прочно привязанным к чему-то вполне конкретному и исторически обусловленному.
То самое добро, призванное низвергнуть извечную нечисть прошлого, может прозываться, например, большевистским или арийским.
Но та самая подлинная человеческая доброта — всеобща.
Она не принадлежит ни одной идеологии и потому нетленна, как и всякая подлинная истина.
И именно здесь кроется одна из главных причин великих бедствий нынешнего человечества.
Создание более-менее реального, вполне осязаемого общественного блага всецело потребует прежде всего позитивных действий.
Ну а напротив всякие попытки разрушить и осквернить прежние «пантеоны зла» чаще вот всего разве что воспроизводят их — в несколько иной, но нередко еще только поболее уродливой форме.
То есть стоит только «всесокрушающему добру» на деле вступить в борьбу со злом его же средствами — и оно само до чего постепенно вскоре перерождается в новое, еще поболее жестокое недобро.
Ну а чисто поэтому всякое общественное зло следует не растаптывать, а преобразовывать — медленно, трудно, а заодно еще и крайне последовательно.
Ни ярость, ни мстительная страсть разгневанных масс не способны здраво противостоять широкому и никак не личному злу.
Противопоставить ему будет возможно одно — широкое просвещение, духовно раскрепощающее человека.
Правда оно при этом должно быть не узкоспециализированным, не половинчатое, а именно сколь еще вполне всесторонним.
Именно вот будучи таковым оно и рассеивает мрак в душах людских.
Все остальное куда почаще разве что поболее его до чего явно разве что значительнее сгущает.
Да только буквально всякое просвещение при всем том на деле должно быть вполне ведь явно так лишено всякого уж приторного пафоса и восторженной риторики.
Оно никак не должно давить на сознание чрезвычайно воинственной идеологией.
Иначе оно разом так вовсе уж перестает быть просвещением движущим народ вперед и превращается всего лишь в куда только поболее утонченную форму всякого насильственно принуждения.
190
Настоящее никак непредвзятое просвещение прежде всего учит мыслить — строго, последовательно и логично обо всем рассуждать.
Тот, кто несет людям свет знания, никак не станет разжигать в них лютую ненависть к тем, кто выше по положению или весьма благополучнее устроен в этой жизни.
Лучшее просвещение никак не подпитывается всякой черноротой злободневностью.
Грубой силой навязав обществу должный и будто бы единственно правый путь, конечно, уж можно сравнительно так быстро уничтожить чисто внешние проявления вековой безграмотности.
Но все это лишь разве что чисто наружная сторона дела.
Причем точно тем же способом не менее легко будет навязать массам до чего жесткое, примитивное и негибкое мировоззрение.
И вот во время того самого как есть только чрезмерно крутого исторического поворота главные симпатии интеллигенции могут оказаться именно на стороне тех, кто поднял на щит самое мгновенное облагораживание всего и вся.
Причем никто ведь не стал внимательно заглядывать в прорези масок заменяющих лица тем, кто сколь старательно облагораживал все окружающие реалии.
А там между тем было скрыто не одно только ехидное лукавство, но и лукавство идейное, пропитанное чудовищным самовозвышением на пьедестал самых лучших друзей всего мирового пролетариата.
Но тут уж совсем никак не обошлось без тех кто поддержал извне тех, кто стал самим оплотом родины начисто выев всякую ту чисто прежнюю ее сердцевину.
А на подобное можно было решиться лишь тогда, когда реальность попросту никак совсем не видят именно таковой, какова она есть, а воспринимают ее разве что сквозь самую отдаленную розовую дымку совершенно же надуманных о ней представлений.
У кого-то душа может впрямь-таки гореть пламенным энтузиазмом в пепел сжечь все темное прошлое в печи революции.
А она не рассевает тьму, а наоборот только лишь ее всячески конденсирует и нагнетает.
Свет нового никак не может возникнуть из пепелища старого.
Дом не перестраивают сжигая все его содержимое полностью так совсем дотла.
Причем никто тут не говорит, что общественное зло надо бы именно умасливать, однако насилие внутри единоутробного общества должно быть именно точечным и никаким иным.
Поскольку сколь уж совсем несправедлива ярость, мстящая за унижения далекого или недавнего прошлого, когда ее удары обрушиваются и на тех, кто ничем не запятнан чужой кровью.
Правда вот густая тьма серого невежества никак не различает добрых и злых среди прежних господ — она видит одну безликую массу виновных.
Да только кто это вообще решил, что люди, движимые слепой ненавистью, способны создать действительно новые и достойные человеческие отношения?
Смерть прежнего порядка нередко означает не рождение нового гуманного мира, а возрождение первобытной дикости — лишь прикрытой внешним блеском урбанистической цивилизации.
Главными устоями нового строя становятся фетиши идеологии, а все остальное оказывается отброшено в сторону, словно ненужный груз.
Толпу ведут в некое «будущее» под строгим конвоем — не через тернии к звездам, а через вязкое болото к далеким берегам светлых дней, которые все время остаются лишь где-то разве что на самом далеком горизонте.
При этом непроглядная ненависть к прошлому и приторная ложь о розовом грядущем явно так оказываются самым действенным
