целесообразность — та самая сухая и бездушная логика, которая вполне способна оправдывать насилие, не имеющее права существовать вне мира слепой борьбы неразумных существ за свое вполне должное выживание.
Раз человек — существо вполне уж до конца сознательное, то и никак он явно не вправе руководствоваться теми механизмами, что вырабатывались миллионами лет в мире хищной плоти и столь же упрямого сопротивления всякой ее травоядной добычи.
Человеку никак не может быть предостаточно одной лишь и только биологической логики — он обязан отвечать за свои решения пользуясь при этом именно разумом.
И главное, как раз об этом с исключительно тонкой иронией и говорит Сергей Довлатов в его повести «Филиал»:
«По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь.
Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как и в природе».
И действительно — в литературе добро и зло вполне сосуществуют рядом, как самые уж вовсе непримиримые противоположности.
И они могут там соприкасаться, отражаться друг в друге, вот только что не сливаются окончательно.
И редкие исключения лишь подтверждают это вполне общее правило.
196
И в сущности все тут дело именно в том, что у значительной части литературы действительно много общего с живой природой — там и там столь неумолимо действует закон слепой и безжалостной целесообразности.
А именно потому в ней зачастую явно уж никак не остается места для всякой подлинной гуманности — той самой, что и впрямь способна проявляться как вполне разумное снисхождение к тому сколь уж ныне так окончательно поверженному злу.
Правда внутри той вполне естественной природы сколь еще откровенно действуют силы, никак не имеющие почти уж ничего общего с нравственными достижениями человеческой духовности.
Однако культура, созданная человеком, возникла уж точно вовсе иначе — как результат безупречно добровольного и постепенного единения душ, соединенных общими устремлениями: без принуждения, без ожесточения и, главное, без единой обязательной цели, навязанной всем и каждому откуда-то явно извне.
И именно потому свет никак ненавязчивого добра всегда был сколь тесно связан со всем тем большим многообразием искусства и с самой идеей человечности.
И он точно совсем так никогда не мог быть заключен в пределах одного лишь частного проявления культуры — каким бы значительным ни было это самое проявление.
Причем в самой полной мере — это касается и всей ведь художественной литературы.
Живая ткань человеческой судьбы развивается непрерывно и всеобъемлюще — по до чего сложнейшим законам эволюции, включающим бесчисленное множество факторов и взаимосвязей.
И потому было бы вовсе нелепо сводить этот процесс к узкому историческому отрезку, словно вся полнота человеческого опыта умещается в пределах нескольких поколений, не имея за собой бесконечной череды зим и лет, испытаний и ошибок.
То есть создатели чисто своей искусственной природы просто вот живут в чисто так совсем искусственной оболочке.
И они сколь еще откровенно видят весь окружающий мир именно через ее довольно узкую призму.
И да мать природа — ярка, величественна и мудра, но при этом совершенно беспощадна.
И это ее самое до чего еще вовсе более чем неотъемлемое право.
Но это точно не право человека — существа ограниченного, подверженного предрассудкам и нередко склонного к поспешным и самым вздорным решениям.
И именно потому подчас уж бывает крайне опасен тот огромный мир литературы, а в особенности когда его почти вот буднично превращают в остро отточенный скальпель — инструмент холодного и беспристрастного рассечения всей ныне существующей действительности.
А ведь при данном раскладе он сам собою неизбежно становится сущей карикатурой на всякое разумное восприятие жизни.
Главная же соль всего бытия заключается совсем вот именно в чем-то другом.
Да, действительность порой бывает безнадежно жестокой и крайне суровой.
Но сама ее лютая суровость еще никак не дает права лихорадочно искать виновных, совсем не разобравшись в причинах всего того ныне происходящего.
И уж тем более она не требует всех тех до чего немедленных, поспешных действий, продиктованных одной лишь тревогой или гневом.
Не всякая боль требует мгновенного ответного удара.
Иногда она требует самого внимательного понимания всех причин своего так сказать еще изначального своего возникновения.
197
Впрочем, литература действительно может стать самым вот исключительно наглядным и вполне ведь действенным инструментом более-менее вдумчивого анализа всей окружающей реальности.
Но — лишь в самых так всецело же разве что весьма размыто общих ее чертах.
Она никак неспособна быть единственно верным ключом к познанию всего того доселе неведомого в этом мире и уж тем более никак не сможет она стать самым безупречным эталоном на все времена, утверждающим, что именно на деле есть те самые более чем безукоризненные житейские истины.
Литература — средство понимания, но не окончательный приговор буквально всему в этой жизни.
Когда же великие духовные богатства начинают насильственно втискивать в узкие, не предназначенные для них рамки, это приводит не к нисхождению в мир света высших форм любви и счастья, а к сгущению туч лютого фанатизма.
Духовное превращается в серую догму, а людской вполне естественный душевный подъем — во внушенные чисто извне воззвания.
И именно так зачастую обстоят наши общие дела: все то нравственно недозрелое , превращенное в обязательную формулу для всех, неизбежно утрачивает свою изначально живую природу.
Оно становится всего лишь символом прикрывшись которым себялюбивое зло будет катить вперед один только каток всех разом сходу уравнивающего мировоззрения.
И ведь главное без крайне восторженной разумом и чувствами интеллигенции у не у большевиков не у нацистов совсем ничего серьезного более чем явно не вышло.
Следовательно, всякий интеллигентный, но праздно мыслящий человек вполне может невольно стать явным соучастником великого зла — руководствуясь при этом самыми восторженными принципами «светлого добра».
Сознательно или бессознательно он может встать под знамена всеобщего счастья, никак не замечая, что счастье, объявленное обязательным и одинаковым для всех, вовсе перестает быть хоть сколько-то счастьем.
Ибо благо, навязанное силой, неизбежно оборачивается своей более чем вполне конкретной же противоположностью.
198
Как правило, именно тот, кто громче всех и до чего только радостнее прочих кричит о всеобщем благе, чаще всего желает заняться никак не решением всех тех весьма насущных человеческих проблем, а самой уж так совсем низкопробной политикой.
Ему ведь до самой крайности важна не реализация права народа на лучшую жизнь, а разве что само право во всей свой голос заговорить от имени некой попросту всесильной идеи.
Причем именно чтобы вполне до конца сходу придать своим словам безупречно полнейшую же серьезность всякому невероятно деятельному демагогу будет сколь еще предостаточно до самого нутра на редкость бесконечно проникнуться духом «единой на всех» славной доктрины.
Ну а затем он более-менее смело уж явно так начинает вещать именно от ее имени, прикрываясь при этом чисто абстрактным, победоносно сияющим, но в сущности на деле весьма отчаянно бледным ликом некоей так и сияющей вдали блаженной цели.
Да только вот тот яркий свет в конце длинного туннеля тяжких страданий общества при этом более чем легко уж будет истолковывается весьма поверхностно и крайне схоластично.
Он должен будет быть исключительно потому что никак иначе оно и быть вот вовсе-то никак не может.
И главное всю ту его весьма благую грядущую суть безо всякого труда явно притягивают за уши к чьим-либо более чем единоличным и далеко не скромным интересам.
Величавая идея в грязных лапах до чего вскоре превращается в очень даже удобный инструмент, весьма так откровенно сходу оправдывающий всякие личные притязания на чисто царскую роскошь.
Причем самым верным базисным тезисом превратившим сказки о грядущем рае в самую безрадостную и серую быль чисто вот безнадежно сталинского жития-бытия и было то, что слишком многие восторженные интеллектуалы были подвержены фантазиям, что сколь еще наспех были вынуты из всякого чересчур вычурного книжного заумья.
И вот из всего того доселе сказанного сам собой напрашивается тот весьма простой вывод: книги и подлинные духовные ценности никак не обязаны оказаться чисто так намертво соединены в пределах чисто одной же человеческой души.
Можно быть очень даже здорово начитанным — и оставаться при этом нравственно во всем совершенно пустым.
Можно восхищаться высокими словами — и использовать их как одно только прикрытие для весьма приземленных целей.
Более того, литература порой бывает способна расширить сознание подлого негодяя, придав его мерзостям куда только поболее изощренный и продуманный вид.
199
На каждые ста тысяч образованных людей в этом мире сколь наверняка уж найдутся в том числе и целые сотни тех до чего изощренных и холодных умов, которые вполне сознательно оказались причиной чьей-то безвременной смерти — одного человека или, быть может, нескольких, а в том числе и совершенно случайных жертв.
И те перед кем-то в чем-то уж весьма виноватые люди гибли именно так в результате сколь еще тщательно продуманных, порой по-дьявольски изобретательных преступных замыслов.
Причем иногда все сколь явно начиналось именно с намерения весьма же сходу расправиться разве что только с кем-то одним, однако в действительности под удар вполне могли подпасть в том числе и те, кто оказался рядом совершенно случайно.
Да только вот по поводу подобных «сопутствующих обстоятельств» редко кто проливает горючие слезы.
И речь здесь идет о тех страшных вещах, по которым зачастую никто и нигде вовсе не возбуждает вполне настоящего судебного разбирательства.
Возмездие за них не приходит — по крайней мере в этом нашем земном измерении.
И разве что только и может оно прийти в том чисто уж воображаемом пространстве вроде того самого острова из романа Агаты Кристи «Десять негритят», где воздаяние настигает виновных по до чего тщательно выстроенной драматической схеме.
Но в реальной-то жизни подобная справедливость случается куда только явно пореже.
200
Ну а коли безо всякого увеличительного стекла до чего так внимательнее присмотреться к людям, которые осознанно — хотя далеко не всегда злонамеренно — или вовсе вот чисто по неосторожности причинили кому-то самые тяжелейшие душевные страдания, то список тут окажется, куда только шире и весьма необъятнее, чем то вообще вот на деле принято же считать.
И нередко тот самый всеми уважаемый человек, самоуверенно совершивший безмерную подлость, остается в глазах всего своего окружения кристально порядочным и безупречно достойным членом общества.
Для тех, кто знаком с ним лично, его образ не рушится — напротив, он явно вполне до конца сохраняет ореол все того же большого почета.
И все это так только потому, что лавры общественного признания — наилучшая защита от обвинений,
