О книгоедстве

особенно если они кому-то вот явно покажутся «совершенно необоснованными».
И что особенно примечательно — подобные вещи почти всегда свойственны не тем, кого принято считать невежественными или грубыми, а людям культурным, образованным, хорошо знакомым и с самой элементарной этикой, и с высоконравственной книжной моралью.
Доскональное знание самой сути добра еще никак не означает весьма последовательное следование ему.
Да и вообще никакая общая образованность вовсе не гарантирует нравственной безупречности.

201
И все это так чисто потому что книги никак не являются распахнутым окном в мир высокой и светлой духовности.
Куда скорее они, в наши дни более всего собою напоминают самые бесчисленные осколки некогда разбитого зеркала, что более чем всеобъемлюще на деле являлось самой сутью должного отражения высших истин, которые, при всей своей возвышенности, остаются почти недосягаемыми во всякой повседневной жизни.

Даже то, что мы действительно способны безупречно понять и осознать, далеко не всегда становится частью нашей внутренней природы.
Знание может быть усвоено одним только умом, но так и не превратиться во вторую натуру.
И ничто вот никак не способно заменить самого процесса воспитания личности — последовательного, вдумчивого и кем-то столь старательно направленного в самом еще верном ключе.
Причем начинаться данный процесс должен был едва ли не с первых шагов человеческого становления, если не с самого еще его зарождения.
Потому что все то внимательно прочитанное вполне может озарить разум светом благих идей, но только прожитое и усвоенное способно преобразить самого человека.

202
Книга — это прежде всего до чего сложный и очень даже многослойный учебник с яркими иллюстрациями, но при этом куда поболее трудный для понимания, чем любая тригонометрия.
Она требует не только приложения вполне трезвого ума, но и полной внутренней зрелости.
А потому постичь через литературу по-настоящему стоящую того мораль — без живых наставников и реального человеческого примера — почти так вовсе совсем невозможно.
Слова способны указать направление, но не способны заменить личного опыта и вполне так живого воспитания.

Школа, семья и люди, которые окружают нас — вольно или невольно, — оказывают куда только более глубокое и долговременное влияние, чем любые литературные произведения, покоящиеся на пыльных полках общественных или даже частных библиотек.
Книга может довольно-таки многое подсказать.
Но саму душу человека формирует именно та столь плотно окружающая его жизнь.

203
Да и вообще в сказочно огромном мире литературы весьма ведь немало до чего уж тщетной суеты, и пустой маеты.
И лишь немногие представители писательской братии действительно высекали буквально каждое свое слово словно бы из цельного мрамора — хотя и данный мрамор тоже добывался на точно той же каменоломне сколь еще величавого, да только при всем том никак уж совсем вовсе не святочного художественного вымысла.

И даже у тех довольно немногих, несоизмеримо великих авторов, без сомнения, хватало собственных грандиозных и воинственно амбициозных заблуждений.
Ну а за восторженные иллюзии XIX столетия человечество впоследствии разом и заплатило самую страшную цену.
Многие люди отдали свою жизнь за никогда на деле не существовавшее призрачное царство «всеобщего счастья», которое жило вполне реальной жизнью в одних лишь и только розовых мечтах и броских лозунгах.
И еще довольно вот долго нам придется расплачиваться по старым, давно просроченным счетам нашей былой истории.
Причем платить придется не только уж всем ныне живущим, но и тем поколениям, которые только вот некогда затем еще народятся на белый свет.
И, быть может, единственное утешение тут может быть только в том, что мы пока вот не заплатили за эти иллюзии всей вот разом своей собственной жизнью.
И в том есть самая явная доля счастливого случая — а может быть, и результат того, что политические руководства стран, обладающих всесильным ядерным оружием, все же никак пока не решились действительно довести этот мир до самой полной и окончательной катастрофы.
Но многим из нас все равно довелось провести жизнь в сколь бесконечной же очереди за счастьем, которое так и не наступило — счастьем, разве что только кому-то приснившемся в некоем идеалистическом и тревожном сне.
Эти доморощенные иллюзии, словно тяжелое и удушающее одеяло, накрыли мысли сразу вот нескольких поколений.
И потому столь еще многие люди вполне же оказались явно погружены в густую и почти непроницаемую тьму ласково лживых надежд.

204
И вот кабы на деле объявился на свет божий этакий великий человек — тот самый, которого нам будто бы явно уж совсем нам вот только и не хватало в эти наши нынешние томительные часы слишком так весьма поспешного перехода от неторопливого гужевого бытия к совершенно невероятным космическим скоростям…
Но коли прежде ничего подобного явно так не произошло, а сегодняшний мир стал куда весьма поболее прагматичным, то вот вряд ли уж его можно будет на деле увлечь теми чисто прежними идеалистическими миражами.

И все же остается вполне открытым вопрос: изменится ли жизнь человечества к лучшему — или нынешние беды станут разве что лишь предтечей куда только поболее суровых катастроф?
И не окажется ли ускоренный прогресс всего лишь прологом к самому так более чем еще необратимому затем упадку?
Слишком долго мы верили в печатное слово как в откровение, словно всякая талантливая мысль автоматически превращается в новое Синайское пророчество.
Однако уж ясно тут только ведь то одно: руководствуясь принципами безответственных политических игр, человечество вполне способно загнать себя в самый полный тупик.
А из такого тупика выход либо унизительно медленный — почти на карачках, обратно к первобытности, — либо его не будет так вовсе.
И если быть откровенным, техногенная цивилизация явно не стала бы столь одержимо играть клыкастыми амбициями, если бы за ее спиной не стояла та самая разгоряченная и нетерпеливая философская мысль.
Ну а так вместо спокойного и постепенного поиска путей разумного преобразования реальности современное любомудрие до чего нередко занято одним лишь только совсем бесплодным самокопанием, что полностью так равнодушно к судьбе всего этого мира.

205
Хотя в сущности все это одна лишь и только возвышенная философия.
И, к самому наилучшему примеру, Лев Толстой вовсе так не был тем самым «гигантом светлой всеразрушающей мысли».
Однако многие его личные, подчас наивные взгляды объективно так смогли до чего во многом препятствовать относительно спокойному и последовательному развитию российского общества.
А значит — и мира в целом, поскольку Россия никогда не была страной исключительно регионального значения.

А точно также неоспорим и некий иной вывод: появись вот в русской литературе гений, одержимый по-настоящему разрушительной идеей, то уж именно он и мог бы увлечь человечество к куда более опасным последствиям — вплоть до фанатического саморазрушения.
И если подобный «палач народов» так и не родился — или умер во младенчестве, — то едва ли это заслуга тех, кто был бы готов внимать его страстным речам с самой ведь откровенно восторженной доверчивостью.
Читатели XIX века обладали самым уж весьма вот обостренным чувством сопричастности к мыслям великих авторов.
Они вполне вот стремились не только понимать, но и подражать прославленным «героям».
И если литературные персонажи расшатывали вековые устои, то почему бы благодарным читателям не последовать в точности их примеру?
Впрочем, ни один из классиков XIX столетия не стал исполином по-настоящему катастрофической мысли.
И даже если у Толстого в романе Анна Каренина и промелькнула мысль, способная встревожить и поколебать внутреннее равновесие читателя, но то точно уж не было чем-то таким действительно страшным:
«И было одно средство – смерть.
И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.
Но Левин не застрелился и не повесился, и продолжал жить».

И ведь как-никак, а данные строки — при всей их трагической напряженности никак не являются предвестием вселенской катастрофы.
Они лишь свидетельствуют о внутренней борьбе человека, о драме личного сознания, а не о призыве к разрушению мира.
И потому не всякая тревожная мысль, высказанная гением, становится до чего еще и впрямь роковой для всего человечества в целом.

206
И все же никак нельзя отрицать, что Лев Толстой — пусть и косвенно — повлиял на формирование той уж самой духовной атмосферы, которая впоследствии более чем вполне поспособствовала становлению государства, названного Рональдом Рейганом «империей зла».
Разумеется, это определение относилось к политической системе, а не к рядовым людям. Да и, кстати, в самих ведь Соединенных Штатах начала XX века, судя по произведениям О. Генри и Джека Лондона, простому человеку жилось уж далеко так вовсе совсем не безоблачно.
Однако, сколь так очевидно же опасаясь повторения российского сценария, американские привилегированные слои проявили до чего прагматичную расторопность: они начали реформировать социальную систему, создавая для своего общества куда поболее устойчивые и комфортные условия — чтобы люди жили в просторных домах, а не в условных «хижинах дяди Тома».
В то же самое время в СССР общая картина складывалась считай так мрачнее некуда.
Пламя революции подняло на поверхность все то имперское бездушие, которое прежде было хоть как-то вот скрыто под покровом старого строя.
Официозно провозглашенные права советских граждан зачастую оказывались сущей фикцией.

Власть советов, действуя популистскими методами, действительно устранила открытую безработицу — но вместе с тем новоявленный «пролетарский строй» нередко превратил право на труд в самое так чисто принудительное распределение, а право на отдых — в чистую формальность.
И в этом никак нельзя не видеть исторической предтечи.
Российские классики XIX века громко и страстно объявляли войну тупой праздности и барству.
В том числе и Лев Толстой в ту же сторону весьма самоуверенно клонит со своим тем своим нравственным максимализмом и крайне жестким отрицанием всем давно привычных форм общественной жизни.
Правда с его личной, глубоко моральной позиции подобные взгляды могли ведь показаться на редкость оправданными.
Но во всем том широком общественном масштабе они довольно уж невольно подпитывали атмосферу резкого, и никак не поэтапного и разрушительного переустройства, которое впоследствии уж явно так воплотилось во всем том сколь еще трагическом советском опыте.

207
Несколько ниже можно будет до чего еще вполне наглядно лицезреть самый так конкретный пример мышления всемирного гения и классика — Лев Толстой.
В романе Анна Каренина он весьма резко и настойчиво подвергает сомнению саму жизненную необходимость всеобщего сподвижничества в деле самого так последовательного, а вовсе не спонтанного просвещения