вполне так можно было жить и мыслить несколько иначе.
Истинное искусство, будучи напрочь лишенным всякой прекраснодушной морализаторской цели, само вот по себе никак не является вполне резонной предтечей всего того революционного кошмара.
А все-таки высокохудожественные произведения XIX века со временем действительно стали столь еще явственным пьедесталом, на котором и воздвигли затем фигуру вождя, зацикленного на совершенно безумной идее общемировой переделки.
И те исключительно мрачные годы его всесильного правления вполне ведь оказались сколь удивительно же озаренными яркими огнями торжественно сжигаемого прошлого.
И ведь понятно, что он сумел стать всем будучи по сути своей абсолютно ничем по целому внутренних, а также и внешних чисто политических причин.
Это более чем само собою явно так неоспоримо.
Но вся та официальная государственная идеология сегодняшнего дня формируется несколькими десятками прошлых лет.
И вся тьма нынешних общественных отношений производное того, что колеса духовного прогресса слишком уж сильно увязли в грязище прошлого и от желания подтолкнуть общественную колесницу куда-то далеко вперед проку никакого не будет.
Поскольку перед ней надо выстраивать дорогу, а только потом и толкать ее куда-то строго вперед.
И вот именно мысль и чувство, выношенные в глубине авторской души, на деле способны стать предвестниками более светлых времен — пока еще далеких, но вполне при этом возможных.
Да вот уж действительно приблизить это светлое будущее к серой реальности будут способны только те, кто никак не предается праздным мечтаниям о мире идеальных идей, а вполне так верно обращается к живым и самым насущным вопросам.
И в принципе есть довольно так немало писателей, которые не заостряют внимание на крайних формах зла, но создают выпуклые образы живых людей — со всеми их достоинствами и слабостями.
Они не предлагают поспешных рецептов всеобщего спасения и не сочиняют схем мгновенного освобождения общества всех застарелых вериг его далекого прошлого.
Но есть и другие — для которых борьба с «абстрактным злом» становится главной творческой задачей.
В русской литературе к таким относятся, например, Герцен с его остро поставленным его романом вопросом «Кто виноват?» и Чернышевский с его программной книгой «Что делать?».
Однако было при этом и множество авторов, спокойно и настойчиво сеявших простую человеческую доброту — общую для всех безо всякого исключения.
Ну а яркое, красочное и сочное добро, почерпнутое из книг, призывающих к беспощадной борьбе с абстрактной несправедливостью, неизбежно формирует самые одноплановые и воинственные жизненные приоритеты.
Мечты людей могут быть вовсе так совершенно во всем явно не одинаковы.
Но будущее у человечества все равно раз и навсегда всецело так до конца едино.
191
И все же то как есть безгранично светлое — по крайней мере на бумаге — грядущее, вполне вот сотканное из прекраснейших мечтаний, чаще всего послужит именно тем призывом, что поднимает народные массы на борьбу с некой «лютой нечистью», которую, как оно ныне утверждается, явно так необходимо уничтожить полностью и безо всякого остатка.
Причем даже и у великого Виктора Гюго в романе «Отверженные» можно вот без труда встретить строки, явно так до конца проникнутые подобной крайней воинственной решимостью:
«Так вот, монархия — это и есть внешний враг; угнетение — внешний враг; “священное право” — внешний враг.
Деспотизм нарушает моральные границы, подобно тому как вторжение врага нарушает границы географические.
Изгнать тирана или изгнать англичан — в обоих случаях значит освободить свою территорию.
Наступает час, когда недостаточно возражать; за философией должно следовать действие; живая сила заканчивает то, что наметила идея.
Скованный Прометей начинает, Аристогитон заканчивает.
Энциклопедия просвещает души, 10 августа их воспламеняет.
После Эсхила — Фразибул; после Дидро — Дантон.
Народ стремится найти руководителя.
В массе он сбрасывает с себя апатию.
Толпу легко сплотить в повиновении.
Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями.
Нужно, чтобы они сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет пробуждает их.
Отсюда необходимость набатов и битв.
Нужно подняться великим воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество, над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы, фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии.
Долой тирана!»
И именно такова логика великого и никак не изощренного в разуме исторического прорыва прямиком так назад в сущую первобытность: идея должна воспламенить, толпа — ослепнуть светом спасения, действие — завершить то, что замыслила мысль.
Но именно здесь и возникает главное противоречие: где проходит грань, за которой ярое вызволение из пут прошлого превращается в «освобождение» в точно тех же оковах которые при этом только лишь укрепляются и во всем том дальнейшем они вопьются в тело народа разве что только с самой так удесятеренной силой.
192
И главное вот и сегодня будущее никак не в безопасности из-за того, что его могут узурпировать при помощи всяческих «славных идей».
А между тем на все те сколь откровенно фанатичнее слова бывшие в той выше процитированной цитате можно ответить — и ответить именно словами самого Виктора Гюго, но уже из другого его великого романа — «Девяносто третий год».
Там он фактически дает предельно ясное и исчерпывающее представление о том, чем в действительности являются две неразрывные части единого, хотя и внутренне расколотого общественного организма:
«Признаемся, что эти два человека — маркиз и священник — были в каком-либо отношении как бы одним существом.
Бронзовая маска гражданской войны двулика — одной своей стороной она обращена к прошлому, другой — к будущему, но оба лика ее в равной степени трагичны.
Лантенак был первым, а Симурдэн — вторым ликом; но горькая усмешка Лантенака была скрыта ночной мглой, а на роковом челе Симурдэна лежал отблеск встающей зари».
И именно в этом — вся неустранимая двойственность исторического перелома.
Прошлое и будущее, реакция и революция, разрушение и освобождение — все это не противоположности в чистом виде, а два лица одной и той же трагедии.
Одно скрыто тьмой уходящего мира, другое озарено светом мира рождающегося — но страдание, жестокость и неумолимость остаются равными по обе стороны исторического разлома.
Гражданская война никогда не бывает только борьбой старого с новым.
Она всегда есть столкновение двух правд, каждая из которых уверена в своей неизбежности — и потому обе при этом будут совершенно так одинаково беспощадны.
193
Однако та еще заря, со столь откровенно налитою кровью глазами, куда поболее всего собою напоминает не освобождение, а самое так уж вовсе неотъемлемое отныне наличие нового, и впрямь-таки самого ведь до чего беспощадного рабовладельца.
И на этот раз он явно потребует от человека не только покорного труда, но и самого конкретного ему подчинения самой уж внутренней области человеческого существования — мысли.
И если прежде раб обязан был работать руками, то теперь от него требуют еще и думать — но думать лишь так, как оно будет кем-то вполне так дозволено.
Именно как раз в этом и заключена наиболее главная побудительная причина всякого новоявленного идеологического деспотизма.
Слишком уж много в каждом из нас — слепых амбиций, непререкаемых постулатов, священных догм, внушенных еще в том исключительно же узком семейном кругу, а также яростных и почти никак неосознаваемых кем-то ведь предрассудков.
И все это, накопленное в душе отдельного человека, сколь явно стремится стать нормой для всех остальных.
Всякий великий талант, всякая мощная личность действительно на деле способна щедро поделиться своим внутренним миром с окружающими.
Но вместе со светом духовной силы он нередко распространяет и собственные убеждения, и свои самые вот явные предвзятости, и свои более чем вполне непреложные истины.
Так луч солнца, исходящий от чужого величия, освещает не только путь —
он еще и отбрасывает длинную тень.
194
Автор художественного произведения вовсе не мыслит одним лишь праздничным светом и отвлеченным добром.
Он пропускает через себя весь окружающий мир — в той мере, в какой тот вполне доступен его духовному зрению и мировоззрению, — а затем широким потоком выносит его наружу, придавая ему форму слова.
И потому его образы не всегда бывают вполне так безупречно чистыми и нарядными.
В них неизбежно присутствует пыль несбывшихся надежд, глубинные раны разочарований, следы странствий по миру чужих фантазий, которые в момент вдохновения причудливо переплетаются с его собственными.
Художник не создает мир из ничего — он перерабатывает пережитое, услышанное, прочувствованное.
И в этом сложном сплаве личного и общего, света и тени, мечты и боли рождается подлинное произведение искусства.
195
И уж тем более тот сколь приторно-слащавый обман, неизбежно присущий вычурно приукрашенной, осыпанной блестками елейного вымысла художественной и «высокоидейной» литературе, вовсе так не является светочем во тьме египетской.
В книгах же, до самых так краев наполненных не сладкой, а горькой правдой, автору почти не остается иного, кроме как искусно проводить самые так условные и более чем неизбежно размытые границы — там, где кончается светлое добро и начинается темное зло.
И именно потому в них все уж вполне поневоле сплетается в тугой, часто неразрывный узел.
Да и вообще — использовать литературу как самую безусловную меру бытия во всякой практической сфере повседневной жизни будет никак так явно же неправомерно.
Это ведет не к всеобщему свету и счастью, а лишь к новым, подчас совсем так до чего еще напрасным страданиям.
Именно отсюда и зарождается холодная, расчетливо взвешенная целесообразность — та самая сухая и бездушная логика, которая способна оправдывать насилие, не имеющее права существовать вне мира слепой борьбы неразумных существ за свое вполне должное выживание.
Раз человек — существо вполне так до конца сознательное, то он никак не вправе руководствоваться теми механизмами, что вырабатывались миллионами лет в мире хищной плоти и столь же упрямого сопротивления всякой так травоядной добычи.
Человеку никак не может быть предостаточно одной лишь и только биологической логики — он обязан отвечать за свои решения пользуясь именно разумом.
И именно об этом с до чего только тонкой иронией как раз вот и говорит Сергей Довлатов в его повести «Филиал»:
«По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь.
Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как и в природе».
И действительно — в литературе добро и зло вполне так сосуществуют рядом, как самые непримиримые противоположности.
Они могут
