оружием нынешней власти.
Причем хуже всего то, что сладкая патока иллюзий разогревает и без того возбужденную людскую массу — и она начинает творить совсем уж тогда неведомо что.
Но все это никак не возникает из сущей пустоты.
Раз с самого еще начала массовое сознание явно питается обрывками оптимизма, которые ему бросают всякие левые интеллектуалы.
А ведь призывать к общественным переменам можно было и без всего того оглушительного пафоса разрушения.
Поскольку вполне можно было жить и мыслить несколько иначе.
Истинное искусство, будучи напрочь лишенным всякой прекраснодушной морализаторской цели, само вот по себе никак не является вполне резонной предтечей всего того революционного кошмара.
А все-таки высокохудожественные произведения XIX века со временем действительно стали столь еще явственным пьедесталом, на котором и воздвигли затем фигуру вождя, зацикленного на совершенно безумной идее общемировой переделки.
И те исключительно мрачные годы его всесильного правления вполне еще оказались сколь удивительно же озаренными яркими огнями торжественно сжигаемого прошлого.
И ведь понятно, что он сумел стать всем будучи по сути своей абсолютно ничем по целому внутренних, а также и внешних чисто политических причин.
Это более чем само собою явно так неоспоримо.
Но вся та официальная государственная идеология сегодняшнего дня формируется несколькими десятками прошлых лет.
И вся тьма нынешних общественных отношений производное того, что колеса духовного прогресса слишком уж сильно увязли в грязище прошлого и от желания подтолкнуть общественную колесницу куда-то далеко вперед проку никакого не будет.
Поскольку перед ней надо выстраивать дорогу, а только потом и толкать ее куда-то строго вперед.
И вот именно мысль и чувство, выношенные в глубине авторской души, на деле способны стать предвестниками более светлых времен — пока еще далеких, но вполне при этом возможных.
Да вот уж действительно приблизить это светлое будущее к серой реальности будут способны только те, кто никак не предается праздным мечтаниям о мире идеальных идей, а вполне верно обращается к живым и самым насущным вопросам.
И в принципе есть довольно же немало писателей, которые не заостряют внимание на крайних формах зла, но создают выпуклые образы живых людей — со всеми их достоинствами и слабостями.
Они не предлагают поспешных рецептов всеобщего спасения и не сочиняют схем мгновенного освобождения общества всех застарелых вериг его далекого прошлого.
Но есть и другие — для которых борьба с «абстрактным злом» становится главной творческой задачей.
В русской литературе к таким относятся, например, Герцен с его остро поставленным его романом вопросом «Кто виноват?» и Чернышевский с его программной книгой «Что делать?».
Однако было при этом и множество авторов, спокойно и настойчиво сеявших простую человеческую доброту — общую для всех безо всякого исключения.
Ну а яркое, красочное и сочное добро, почерпнутое из книг, призывающих к беспощадной борьбе с абстрактной несправедливостью, неизбежно формирует самые одноплановые и воинственные жизненные приоритеты.
Мечты людей могут быть вовсе так совершенно во всем явно не одинаковы.
Но будущее у человечества все равно раз и навсегда всецело до конца едино.
191
И все же то как есть безгранично светлое — по крайней мере на бумаге — грядущее, вполне так сотканное из прекраснейших мечтаний, чаще всего послужит именно тем призывом, что поднимает народные массы на борьбу с некой «лютой нечистью», которую, как оно ныне утверждается, всецело же необходимо уничтожить полностью и безо всякого остатка.
Причем даже и у великого Виктора Гюго в романе «Отверженные» можно вот без труда встретить строки, явно до конца проникнутые подобной крайней воинственной решимостью:
«Так вот, монархия — это и есть внешний враг; угнетение — внешний враг; “священное право” — внешний враг.
Деспотизм нарушает моральные границы, подобно тому как вторжение врага нарушает границы географические.
Изгнать тирана или изгнать англичан — в обоих случаях значит освободить свою территорию.
Наступает час, когда недостаточно возражать; за философией должно следовать действие; живая сила заканчивает то, что наметила идея.
Скованный Прометей начинает, Аристогитон заканчивает.
Энциклопедия просвещает души, 10 августа их воспламеняет.
После Эсхила — Фразибул; после Дидро — Дантон.
Народ стремится найти руководителя.
В массе он сбрасывает с себя апатию.
Толпу легко сплотить в повиновении.
Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями.
Нужно, чтобы они сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет пробуждает их.
Отсюда необходимость набатов и битв.
Нужно подняться великим воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество, над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы, фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии.
Долой тирана!»
И именно такова логика великого и никак не изощренного в разуме исторического прорыва прямиком назад в сущую первобытность: идея должна воспламенить, толпа — ослепнуть светом спасения, действие — завершить то, что замыслила мысль.
Но именно здесь и возникает главное противоречие: где проходит грань, за которой ярое вызволение из пут прошлого превращается в «освобождение» в точно тех же оковах которые при этом только лишь укрепляются и во всем том дальнейшем они вопьются в тело народа разве что только с самой так удесятеренной силой.
192
И главное вот и сегодня будущее никак не в безопасности из-за того, что его могут узурпировать при помощи всяческих «славных идей».
А между тем на все те сколь откровенно фанатичнее слова бывшие в той выше процитированной цитате можно ответить — и ответить именно словами самого Виктора Гюго, но уже из другого его великого романа — «Девяносто третий год».
Там он фактически дает предельно ясное и исчерпывающее представление о том, чем в действительности являются две неразрывные части единого, хотя и внутренне расколотого общественного организма:
«Признаемся, что эти два человека — маркиз и священник — были в каком-либо отношении как бы одним существом.
Бронзовая маска гражданской войны двулика — одной своей стороной она обращена к прошлому, другой — к будущему, но оба лика ее в равной степени трагичны.
Лантенак был первым, а Симурдэн — вторым ликом; но горькая усмешка Лантенака была скрыта ночной мглой, а на роковом челе Симурдэна лежал отблеск встающей зари».
И именно в этом — вся неустранимая двойственность исторического перелома.
Прошлое и будущее, реакция и революция, разрушение и освобождение — все это не противоположности в чистом виде, а два лица одной и той же трагедии.
Одно скрыто тьмой уходящего мира, другое озарено светом мира рождающегося — но страдание, жестокость и неумолимость остаются равными по обе стороны исторического разлома.
Гражданская война никогда не бывает только борьбой старого с новым.
Она всегда есть столкновение двух правд, каждая из которых уверена в своей неизбежности — и потому обе при этом будут совершенно так одинаково беспощадны.
193
Однако та заря, со столь самозабвенно налитыми кровью глазами, куда поболее всего собою напоминает не освобождение народа из до чего еще стародавнего рабства, а самое уж весьма вот неотъемлемое наличие нового, и впрямь-таки самого ведь беспощадного рабовладельца.
И на этот раз он явно потребует от человека не только покорного труда, но и самого конкретного ему подчинения в самой же внутренней области человеческого существования — мысли.
И если некогда прежде раб обязан был работать руками, то теперь от него потребуют еще и иметь в душе более чем должный же строй единственно верных логических построений.
Ну так и главное должен он был быть собственно таковым каким оно будет кем-то вполне вот отныне более чем в самых узких рамках дозволено.
И именно как раз в этом и заключена наиболее главная побудительная причина всякого новоявленного идеологического деспотизма.
Слишком уж много в каждом из нас — слепых амбиций, непререкаемых постулатов, священных догм, внушенных еще в том исключительно ведь узком семейном кругу, а также яростных и почти никак неосознаваемых кем-то предрассудков.
И все это, до чего еще вдоволь накопленное в душе отдельного человека, сколь явно стремится стать вполне полноценной нормой для всех остальных.
Причем любой великий талант, всякая мощная личность действительно на деле способна щедро поделиться своим внутренним миром со всеми окружающими.
Но вместе со светом духовной силы он нередко распространяет и собственные убеждения, а также и все свои самые явные более чем глубоко укоренившиеся предвзятости.
Так луч солнца, исходящий от чужого величия, освещает не только путь — он еще и явно отбрасывает довольно длинную тень.
194
Автор художественного произведения вовсе не мыслит одним лишь праздничным светом и отвлеченным добром.
Он пропускает через себя весь окружающий мир — в той мере, в какой тот вполне доступен его духовному зрению и мировоззрению, — а затем широким потоком выносит его наружу, придавая ему форму слова.
И потому его образы далеко не всегда бывают вполне же безупречно чистыми и нарядными.
В них неизбежно присутствует пыль несбывшихся надежд, глубинные раны разочарований, следы странствий по миру чужих фантазий, которые в момент вдохновения причудливо переплетаются с его собственными.
Художник не создает мир из ничего — он перерабатывает пережитое, услышанное, прочувствованное.
И в этом сложном сплаве личного и общего, света и тени, мечты и боли затем и рождается подлинное произведение искусства.
195
Причем речь тут идет именно обо всех видах творчества!
Тьмы в нем зачастую никак не меньше чем яркого света.
И уж тем более тот приторно-слащавый обман, неизбежно присущий вычурно приукрашенной, осыпанной блестками елейного вымысла художественной и «высокоидейной» литературе, вовсе не может являться для верного читателя самым безупречным светочем во тьме египетской всякой той еще обывательской серости.
В книгах же, до самых краев наполненных не сладкой, а горькой правдой, автору почти так никак не остается совсем ведь ничего иного, кроме как сколь искусно же проводить самые условные и весьма неизбежно размытые границы — там, где кончается светлое добро и начинается темное зло.
И именно потому в них все уж вполне поневоле сплетается в тугой, часто неразрывный узел.
Да и вообще — использовать литературу как самую безусловную меру бытия во всякой практической сфере повседневной жизни будет явно совсем как есть вовсе неправомерно.
Это ведь явно ведет не к всеобщему свету и счастью, а разве что к новым, до чего еще подчас совсем уж на редкость напрасным страданиям.
Раз это где-то отсюда и зарождается холодная, расчетливо взвешенная
